Опрокинутый в жизнь

Чуть больше двух недель — срок небольшой, но для Киры они растянулись в целую жизнь. Смерть Петиной матери, его переезд, первые неловкие дни вдвоём, когда они ещё не знали привычек друг друга, не умели обходить острые углы, не догадывались, какие слова могут ранить. А потом — медленное, осторожное привыкание.

Теперь у них завелись свои негласные правила, свои ритуалы. Кира знала, что Петя каждое утро пересчитывает трещины на потолке, и если успевает досчитать до конца раньше будильника — день обещает быть хорошим. Петя знал, что Кира любит, когда окно в спальне приоткрыто на ночь — даже в дождь. Ей нужно было слышать море, чтобы уснуть.

Кира посмотрела на часы — начало седьмого. Петя должен вернуться с пляжа с минуты на минуту. Он ходил туда каждый вечер, собирал ракушки, разговаривал с морем. Иногда она ходила с ним, иногда нет — понимала, что ему нужно побыть одному. Сегодня осталась дома — надо было приготовить ужин и разобрать снимки для нового заказа.

Ключ в замке провернулся с тихим щелчком, и в квартиру вошёл Петя — волосы растрёпаны ветром, кожа пахнет солью и йодом. В руке он держал находку — раковину идеальной формы, белую с розоватым отливом.

— Смотри, — сказал он, протягивая её Кире. — Шестьдесят первая.

Кира бережно взяла, поднесла к глазам, разглядывая тонкие линии на перламутровой поверхности. С того дня, как он переехал к ней, коллекция Пети пополнилась на восемнадцать штук — восемнадцать хороших дней, несмотря ни на что.

— Красивая, — Кира вернула ракушку. — Поставим к остальным?

Петя кивнул, снимая куртку. Кира шагнула к нему, поправила воротник рубашки — этот жест уже стал для неё таким же естественным, как дыхание. В такие минуты её охватывало странное спокойствие, почти умиротворение.

— Завтра мы можем сходить в кино, — сказал Петя, ставя находку на специальную полку у окна, где уже выстроились в ряд её сёстры — большие и маленькие, белые, розовые, с узорами и без. — Там новый фильм с динозаврами.

«Мы» — это слово появилось в их обиходе незаметно, но прочно. Мы завтракаем, мы идём гулять, мы смотрим телевизор.

Кира поняла, что любит его, раньше, чем разобралась, что это за чувство. Оно было совсем не похоже на то, что она испытывала к мужчинам прежде — ни огня страсти, ни томительного ожидания встреч, ни ревности. Что-то другое — тихое, глубокое.

— Конечно, — она поставила на стол салат. — А после можно зайти в кафе на набережной. Там сейчас новый десерт с клубникой.

Петя ответил той особой улыбкой, которая появлялась у него всё чаще. Боль от потери матери никуда не делась — просто стала частью жизни, фоном, на котором новое счастье проступало всё яснее.

Вечерний свет лился в окна, окрашивая стены в тёплые оранжевые тона. В этом свете квартира казалась другой — не тесной однушкой на третьем этаже, а уютным убежищем.

Они только сели ужинать, когда раздался звонок в дверь — резкий, требовательный.

— Я открою, — сказал Петя, вставая из-за стола.

Кира кивнула, чувствуя смутную тревогу. Гости у них бывали редко — а точнее, никогда, у них и знакомых не было, если не считать друзей Пети, с которыми они виделись в «Маяке». Кто это в такой час?

На пороге стояла Полина — знакомая Киры с первых дней в Сегадайске, единственный человек, с которым у неё сложилось хоть что-то похожее на дружбу до Пети. Среднего роста, с безупречной осанкой и строгим взглядом из-за очков в тонкой металлической оправе, тёмно-русые волосы собраны в аккуратный пучок — Полина смотрелась чужеродно в этой квартире, пропитанной запахом лаванды и моря.

— Здравствуй, Кира, — сказала она и кивнула Пете так, словно они виделись только вчера. — Решила заглянуть, всё равно мимо шла.

— Привет, Полина, — Кира поднялась из-за стола, чувствуя неловкость. — Вы знакомы?

— Конечно. Петю Алексеева в Сегадайске все знают. Правда, Петя?

— Да, — Петя протянул руку для рукопожатия, как его учила мать. — Здравствуйте, Полина Андреевна. Чай будете? У нас есть с мятой и с бергамотом.

Полина на секунду замешкалась, прежде чем пожать ему руку — коротко, формально.

— С мятой, пожалуйста, — ответила она с той особой интонацией, с какой обычно говорят с детьми, чуть громче обычного, чуть медленнее. — Как твоя коллекция? Всё собираешь?

Петя кивнул и пошёл на кухню. Едва он вышел из комнаты, Полина повернулась к Кире, и лицо её изменилось — вежливость соскользнула, обнажив смесь любопытства и осуждения.

— Значит, слухи не врут, — сказала она тихо, но отчётливо. — Ты и вправду забрала его к себе.

Кира почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение.

— Да. А что?

Полина сняла очки и принялась протирать их маленькой салфеткой, которую достала из кармана пиджака — она всегда так делала, когда собиралась сказать что-нибудь неприятное.

— Кира, — начала она тем тоном, каким обычно говорила о неудачных инвестициях или плохо составленных договорах, — я понимаю, у тебя сейчас непростой период. После всего, что было в Петербурге.

Кира напряглась. О Петербурге она рассказала Полине совсем немного — только то, что уехала оттуда после смерти родителей, оставив брата в интернате. Ни слова о своей вине, о предательстве, о том, как смотрел на неё Толик, когда она уходила, обещая прийти завтра.

— При чём тут Петербург? — спросила она резко.

Полина вернула очки на нос.

— Кира, зачем он тебе? — спросила она в лоб, без обиняков. — У него синдром Дауна.

Последние слова прозвучали так, будто должны были всё объяснить — расставить по полочкам, навести порядок в хаосе человеческих отношений. Недоумение человека, столкнувшегося с тем, что не вмещается в его картину мира.

Кира долго молчала, глядя в окно на море. Вечернее солнце расчерчивало воду золотыми бликами. В тишине было отчётливо слышно, как на кухне Петя позвякивает ложечкой о чашку, заваривая чай — методично, аккуратно, с той особой тщательностью, какую вкладывал во всё, что делал.

— Знаешь, — наконец сказала Кира, не отворачиваясь от окна, — у меня было много мужчин. И ни одного человека.

Полина молча смотрела на её напряжённую спину, на коротко остриженные волосы, в лучах заходящего солнца казавшиеся медными.

— Все красивые, умные, успешные, — продолжила Кира с горечью. — А внутри — пусто. Каждый раз. Один говорил только о себе, другой — о работе, третий вообще молчал, только глазами раздевал. Снаружи — всё при них, а внутри — ничего.