Опрокинутый в жизнь

Рядом с бутылкой Петя заметил сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул медленно, с трудом удерживая листок дрожащими пальцами. Почерк матери — неровный, буквы наползали друг на друга:

«Прости меня, Петенька. Я больше не могу. Игорь забрал твои деньги и ушёл. Все деньги. Прости, что не уберегла. Я так устала. Позаботься о себе. Ты сможешь. Ты сильный. Мама».

Дрожь усилилась, перешла с рук на всё тело. Зубы начали стучать, хотя в квартире было тепло. Петя попытался сглотнуть, но горло перехватило. Комната поплыла, стены поехали, потолок просел, и осталась только одна точка перед глазами — застывшая фигура с запрокинутой головой.

Вспомнилось, как однажды на автобусной остановке подростки окружили его. «Эй ты, покажи, как ты читаешь», — скалился главный, высокий и худой, с прыщавым лицом. А потом откуда-то появилась мама — крепко схватила обидчика за шиворот и развернула к себе. «Если ты ещё раз тронешь моего сына — любым пальцем, любым словом — я найду тебя и переломаю руки. И это не угроза. Это обещание». Голос был тихим, но парень побелел. Больше его никто не трогал.

А теперь её нет… Нет её голоса, нет защиты, нет шагов по коридору. Холод от кухонного стола расползался по квартире.

Петя должен что-то сделать — вызвать кого-то, позвонить. Но телефон остался в комнате, а ноги отказывались двигаться. Он продолжал стоять рядом с телом. Где-то внутри что-то ломалось — то, что ещё верило: она бросит пить, они снова будут семьёй, всё как-нибудь выправится.

Вот так выглядит смерть. Не страшная. Не торжественная. Просто мама сидит на стуле, но её здесь больше нет…

— Ма-ма, — произнёс Петя по слогам, будто учился говорить заново. — Ма-ма.

Мир размылся, утонул в слезах, которые наконец хлынули. Петя рухнул на колени, уткнувшись лицом в неподвижные колени матери, и зарыдал — громко, отчаянно, как в детстве, когда ещё можно было плакать и не стыдиться.

За окном садилось солнце. Свет падал на стол, на бутылку, на записку. На маму. Тени ползли по углам, но Петя не видел — глаза были закрыты, лицо мокрое, руки вцепились в подол её халата.

Он сам не помнил, как оказался на лестничной площадке. Секунду назад стоял на коленях, а теперь прохладный воздух подъезда холодил мокрое лицо. Дверь квартиры захлопнулась за спиной — тяжело, окончательно. Что-то внутри гнало его прочь от смерти, от застывшей фигуры, от записки. Прочь!

Ноги сами несли вниз. Шестьдесят восемь, шестьдесят семь, шестьдесят шесть… Счёт шёл в обратную сторону, уносил куда-то, подальше. Ладонь судорожно сжимала перила, холодный металл, с которого давно содрали деревянные поручни, царапал кожу, но боль была далёкой, чужой.

Сорок четыре, сорок три… Ботинки с не завязанными шнурками громко стучали по ступенькам, эхо разносилось по пустому подъезду. На площадке третьего этажа мелькнуло лицо соседки — женщины с поджатыми губами, которая считала Петю «неполноценным» и всегда говорила о нём в третьем лице, даже обращаясь напрямую. Она что-то спросила, но слова не пробились сквозь гул в ушах. Остались только шаги и цифры.

Двадцать два, двадцать один… Сознание само подбрасывало другие числа — сорок два года маме исполнилось в марте, семь лет прошло с появления Игоря, десять дней назад они в последний раз смотрели вместе телевизор, и мама смеялась над глупым шоу, а рука гладила сына по волосам, как в детстве.

Пять, четыре, три… Последние ступеньки — и Петя вывалился из подъезда в поздний июньский вечер. Воздух был тёплым, густым, пахло асфальтом и пылью. Темнело. Жёлтые фонари бросали круги света на тротуары.

Петя остановился, хватая ртом воздух. Вдох — выдох, вдох — выдох. Голова кружилась, в висках стучало.

Ноги сами выбрали направление. Не домой — дома больше нет. Дом — это когда тебя ждут. Петю не ждал никто. Тысяча двести шагов до моря — привычный маршрут, он ходил по нему годами. Мимо детской площадки с разноцветными качелями, которые скрипели даже без ветра. Мимо продуктового с облупившейся вывеской, где продавщица Нина всегда давала ему конфету — «по секрету, только тебе». Мимо аптеки со светящимся зелёным крестом, куда мама заходила каждый месяц за таблетками «от головы».

Петя шёл, и по лицу текли слёзы — не рыдания уже, а что-то другое… Они медленно текли, оставляя дорожки на щеках, тело плакало само, без его участия. Он их не вытирал. Не замечал, как капли стекают по подбородку и шее, впитываются в воротник.

Человек в светлой куртке шёл навстречу, но в последний момент перешёл на другую сторону улицы, бросив на Петю странный взгляд — не то испуганный, не то брезгливый. Может, он выглядел жутко с мокрыми глазами и пустым лицом. А может, от него несло чем-то — тем, что осталось после прикосновения к маминой ледяной руке.

Четыреста двадцать один, четыреста двадцать два… Петя автоматически считал шаги, сбивался, начинал заново. Счёт всегда делал мир понятным, но сейчас цифры были просто звуками. В голове билось одно: мама умерла, мама умерла, мама умерла…

Шестьсот девяносто шесть, шестьсот девяносто семь… Свет фонарей выхватывал детали, которые днём не замечаешь: трещина на асфальте, окурок у столба, мятая пивная банка. Петя видел всё слишком чётко — мир стал резким, контрастным, неправильным.

Тело двигалось само: шаг, ещё шаг, поворот, переход через дорогу, ещё шаг. Движения автоматические, маршруты выученные. Ноги знали дорогу, даже когда голова отключилась.

Восемьсот пятьдесят четыре, восемьсот пятьдесят пять… Набережная приближалась, Петя уловил это по запаху — смесь морской соли, водорослей и дешёвых шашлыков из палаток для туристов. Ещё несколько шагов, и вот она — тёмная полоса моря за линией фонарей, чёрная вода с серебряной дорожкой от луны, уходящей к горизонту.

Море всегда успокаивало его. Лучше таблеток, лучше маминых рук на плечах, лучше счёта и ритуалов. Но сегодня даже море было чужим. Волны шумели так же, накатывали на берег в прежнем ритме — а внутри ничего не отзывалось. Что-то сломалось. Или вытекло со слезами. Пусто.

Девятьсот тридцать три, девятьсот тридцать четыре… Петя свернул с набережной, уходя от моря. Ноги несли по знакомым улицам, мимо спящих домов с тёмными окнами и редкими светящимися прямоугольниками. Там жили люди. Обычные люди. У них матери не пили водку литрами. Не писали записок.