Страница 26 из 110
— Ты же лежал у неё в больнице недавно, — вдруг сказала Света, глядя на Петю. — В неврологии. С головными болями.
Петя кивнул, вспоминая две недели в больнице. Постоянные мигрени, от которых не помогали обычные таблетки, вынудили мать положить его на обследование. Ольга была медсестрой — спокойная, с умелыми руками, которые не причиняли боли, даже когда ставили капельницу.
— Она всегда говорила, что делать, — сказал Петя без выражения. — Она не смотрела на меня, как на ребёнка. Объясняла все уколы и гладила по руке потом.
Мила издала странный звук — полувсхлип-полустон, плечи затряслись, а руки, обычно такие уверенные, теперь беспомощно комкали салфетку.
Сергей положил ладонь на плечо Пети:
— Держись, дружище, — сказал он приглушённо.
Голос Сергея был глухим, каждое слово давалось с усилием. Он не позволял себе сломаться — не здесь, не сейчас — но глаза, на мгновение встретившиеся со взглядом Пети, выдавали то, что он пытался сдержать.
Ваня первым нарушил оцепенение — встал, обошёл стол и обнял Милу за плечи. Мила прижалась к нему, спрятав лицо на груди, и зарыдала — громко, безудержно, с той исступлённой откровенностью горя, которую обычно стесняются проявлять на людях.
— Она вчера… вчера мне писала, — бормотала Мила сквозь рыдания. — Мы договорились пойти в кино сегодня… Так хотела посмотреть эту дурацкую мелодраму… А потом в ту кондитерскую на набережной… Так любила там сидеть…
Слова путались, прерывались рыданиями. Мила цеплялась за рубашку Вани, боясь упасть, если отпустит.
Коля смотрел в окно с тем выражением, которое бывает у человека, изо всех сил старающегося не заплакать. Света прижалась к нему, обхватив руку обеими своими. Наташа беззвучно плакала, слёзы оставляли дорожки на тщательно наложенной косметике. Дима сидел, опустив голову и сжав кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели.
Сергей сидел неподвижно, но пальцы, лежащие на плече Пети, вздрагивали через равные промежутки времени. Дышал через нос — медленно, слишком размеренно, как человек, считающий вдохи. Когда взгляд перемещался от одного лица к другому, кадык дёргался, будто человек сглатывал комок в горле. Один раз поднёс ладонь к глазам — она замерла на секунду дольше необходимого.
— Может, нам к Миле домой поехать? — предложил он. — Ей нельзя оставаться одной сейчас.
Мила подняла заплаканное лицо от груди Вани:
— Не могу домой, — прошептала она хрипло, — там всё напоминает об Ольке. Фотографии, подарки, её вещи… Она же постоянно у меня ночевала, когда работала в ночную смену…
Петя смотрел на Милу и видел не просто плачущую девушку, а человека, у которого отняли половину жизни. Мила и Ольга всегда были парой — не в романтическом смысле, а в том особом значении слова, когда два человека становятся продолжением друг друга. Заканчивали фразы друг за друга, смеялись над одними и теми же шутками, помнили общие истории так, будто делили одну память на двоих.
А теперь Мила осталась одна, и эта внезапная половинчатость существования была, возможно, страшнее самой смерти.
В баре стояла тишина. Телевизор перешёл от новостей к прогнозу погоды, но никто уже не слушал — каждый был ошеломлён этой, уже второй за месяц, смертью, поглощён скорбью или воспоминаниями об Ольге.
За окном светило яркое солнце, на набережной играли дети, мимо проходили туристы с мороженым — обычное воскресенье в приморском городке. Жизнь продолжалась с тем безразличием, которое кажется почти оскорбительным, когда случается горе. Как может мир оставаться прежним, когда в нём больше нет Ольги Никитиной — девушки с внимательным взглядом, которая любила свою работу, читала, училась, умела дружить?
А в дальнем углу бара старик Михалыч перекрестился — неловко, непривыкшей к этому жесту рукой, но искренне, с той внутренней верой, которая приходит не от церковных обрядов, а от понимания хрупкости человеческой жизни.