Опрокинутый в жизнь

Петя посмотрел на свои руки — широкие ладони, короткие пальцы, которые не слушались, когда нужно было завязать шнурки или застегнуть мелкие пуговицы.

Игорь и Надежда продолжали спорить за стеной, их голоса то поднимались, то опускались, и Петя протянул руку к радиоприёмнику, стоявшему на тумбочке — старому, с витыми ручками и треснувшей шкалой. Щелчок, и комнату наполнили звуки: шипение эфира, обрывки музыки, чей-то голос, рассказывающий о погоде, треск, помехи, снова музыка.

Петя сунул руку в карман и достал раковину — с перламутровой внутренностью, шершавую. Он провёл пальцем по спирали, чувствуя каждый изгиб, каждую неровность, и начал считать витки.

Из комнаты матери и Игоря донёсся звук удара — не громкий, но отчётливый, и Петя вздрогнул, раковина выпала из пальцев и покатилась по столу, но он поймал её в последний момент, чтобы она не упала на пол.

Нужно было уйти, пока всё не стало ещё хуже. Петя встал из-за стола и направился в прихожую, где на дне шкафа хранились запасные кроссовки с липучками — Надежда купила их в прошлом году, когда старые совсем износились, сказала тогда, что липучки лучше, чем шнурки, и ему будет легче обуваться самому.

Он достал кроссовки и сел на маленький пуфик у двери. Каждое движение давалось с усилием — не из-за физической слабости, а из-за необходимости постоянно контролировать руки, заставлять их делать то, что нужно. С футболкой было проще — она просторная, с широким воротом, а вот рубашка, которую он хотел надеть поверх, требовала терпения — маленькие пуговицы не хотели пролезать в узкие петли, и Петя прикусил губу, сосредоточенно продевая пуговицу за пуговицей. Большой палец не слушался, соскальзывал, но он упорно продолжал, методично застёгивая рубашку снизу вверх, так что даже лоб покрылся испариной. Надежда обычно помогала с одеждой, но сейчас хотелось справиться самому.

— Петенька, ты куда? — голос матери застал его врасплох: она стояла в дверях с растрёпанными волосами и красными глазами, голос звучал пьяно, нежно, виновато — всё одновременно.

— Гулять, — ответил Петя.

Она смотрела на него с той особой смесью любви и вины, которую Петя научился распознавать ещё в раннем детстве. Она любила его по-своему, отчаянно, неумело, работала на двух работах, таскала по врачам, отстаивала в специальных школах, выбивала льготы и пособия, но где-то по пути сломалась — и теперь смотрела на своего взрослого сына глазами, полными слёз.

— Подожди, я тебе помогу, — Надежда шагнула вперёд, но покачнулась и схватилась за дверной косяк.

Петя встал с пуфика и неловко обнял Надежду. От матери пахло вином и духами, которыми она не пользовалась уже много лет, — остатки флакона хранились в шкафу.

— Я скоро, — он сказал эти слова медленно, стараясь, чтобы они прозвучали чётко.

— Хорошо, Петенька, — она погладила его по волосам. — Будь осторожен. И не разговаривай с…

Окончание фразы потерялось, когда Петя закрыл за собой входную дверь. Лестничная клетка встретила его запахами сырости, кошачьей мочи и стирального порошка — шестьдесят восемь ступенек вниз, и он знал каждую, помнил, какая скрипит, какая выщерблена по краю, какая выкрашена в другой оттенок серого.

На третьем этаже пахло жареной рыбой — семья Кузнецовых всегда готовила рыбу по утрам в воскресенье, на втором играла музыка — что-то старое, советское, из тех песен, которые Надежда любила раньше, на первом этаже кто-то громко разговаривал по телефону — женский голос, раздражённый, уставший.

Наконец, дверь подъезда — толкнуть плечом, потому что она всегда заедала в середине, — и вот он уже на улице, в воздухе, наполненном запахами города: выхлопные газы, цветущие липы, влажный асфальт после утреннего полива.

Во дворе Татьяна Петровна выгуливала своего мопса Кузю — собака медленно обнюхивала каждый куст, а хозяйка терпеливо ждала, поглядывая по сторонам.

— Петенька, здравствуй! — она заметила его и приветливо помахала рукой. — Ты завтракал?

Петя кивнул, не останавливаясь.

— Куда так рано? Маме привет передавай! — крикнула она ему вслед, а потом, думая, что он уже не видит, достала блокнот и что-то записала.

Этот блокнот Петя часто видел — маленький, с потёртой обложкой.

Миновав двор, Петя вышел на улицу и пошёл привычным маршрутом — всегда одним и тем же, по одной стороне, мимо одних и тех же домов. Булочная с облупившейся вывеской встретила знакомым хлебным запахом — здесь продавщица Нина всегда давала ему конфету. Чуть дальше парикмахерская «Локон» сверкала чистыми окнами. За углом под неоновой вывеской расположился гастроном, куда Игорь ходил за водкой каждую пятницу.

Солнце поднималось всё выше, асфальт нагревался под ногами, пахло солёной рыбой с рынка и морем. Петя шёл ровным шагом, считая про себя: тысяча сто шагов до магазина, если идти, как обычно.

— Петенька, привет! — Нина выглянула из булочной, на ходу вытирая руки о фартук. — Заходи, у меня для тебя есть кое-что.

Петя остановился и зашёл в магазин, где прохладный воздух кондиционера смешивался с запахом свежей выпечки. Нина протянула ему леденец в яркой обёртке:

— Держи. Клубничный, твой любимый.

— Спа-сибо, — Петя старательно выговорил каждый слог.

— Пожалуйста, солнышко, — Нина улыбнулась. — Как мама?

Петя помолчал, подбирая простые слова:

— Мама… дома.

— Передавай ей привет, — продавщица вздохнула и отвернулась к другому покупателю.

Петя вышел из булочной, развернул конфету, и клубничный вкус растёкся по языку. Он продолжил путь, ощущая на себе взгляды прохожих: кто-то смотрел с жалостью, кто-то отводил глаза, делая вид, что не замечает, некоторые улыбались — искренне или из вежливости, он не всегда мог различить.

Он шёл по улице, подставляя лицо тёплому летнему ветру, и впереди был целый день, а где-то там, за домами, ждал пляж.

Набережная Сегадайска была залита солнцем, и в этот час здесь было тихо и безлюдно. Волны набегали на берег с тихим шелестом, Петя сел на скамейку с облупившейся зелёной краской и выцарапанными инициалами, вытянул ноги. Здесь, вдали от дома, воздух казался чище.

Петя достал из кармана раковину и принялся водить по ней пальцем, ощущая знакомые изгибы и шероховатости. Он смотрел на воду. Над головой кричали чайки, где-то вдалеке гудел катер.

— Петруха! — громкий голос разорвал тишину, и Петя вздрогнул, но тут же узнал знакомые интонации. — Опять отчим напился?