Страница 101 из 110
Море за окном шумело тише — или звук заглушался нарастающим напряжением в кабинете. Протасов слушал и понимал, что Сомов ведёт его по заранее намеченному маршруту — от внешних проявлений доброты к скрытым мотивам, от поступков — к тому, что за ними стояло. Сомов подбирал слова заранее, а паузы выдерживал с точностью до секунды. Протасов мог бы оценить эту работу профессионально, если бы не сидел в наручниках.
Сомов потянулся к папке у края стола. Движение было неторопливым, ленивым — он знал, что спешить некуда. Из папки извлёк потёртую тетрадь в клеточку с мятой обложкой и загнувшимися углами. Между страницами торчала закладка — полоска жёлтой бумаги, вырванная из блокнота.
— Дневник Милы Рябининой, — сказал Сомов, раскрывая его на странице с закладкой.
Протасов не узнал его. Смотрел — и не мог вспомнить, где видел раньше. Или не видел вовсе. Мила никогда не писала при нём, никогда не доставала тетрадь, пока он сидел у неё на кухне. Значит, прятала.
— Обнаружен при обыске квартиры Рябининой, в ящике письменного стола, под стопкой старых квитанций, — продолжал Сомов, словно угадав его мысли. — Она была аккуратной девушкой — писала каждый день, датировала записи, даже время указывала.
Его голос звучал ровно — ни эмоций, ни осуждения. Он нашёл нужную запись и начал читать, не поднимая глаз.
— «Витя снова заходил сегодня. Принёс лекарство — от давления, которое прописал доктор Семёнов. Я сказала, что сама справлюсь, но он оставил на столе и не стал спорить. Рассказывал, как ухаживал за Олей — водил в кино, дарил цветы, даже кольцо купил. Она его мягко отшила, сказала, что не готова к серьёзным отношениям. Он не обиделся, даже улыбался, когда рассказывал».
Протасов помнил тот разговор. Сидели на кухне у Милы, пили чай с её домашним печеньем. Он действительно рассказывал про Ольгу — не потому что хотел пожаловаться, а потому что Мила умела слушать. Не давала советов, не осуждала — кивала и предлагала ещё чаю. Тогда ему казалось, что она понимает его лучше других.
— «Потом была Маша, — продолжал Сомов, переворачивая страницу. — Витя говорил, что они идеально подходят друг другу, что у них много общего. Водил её на концерты, в театр, покупал дорогие подарки. Маша рассмеялась ему в лицо, когда он сделал предложение. Сказала, что он не в её вкусе, что она предпочитает мужчин посерьёзнее. Витя молчал об этом месяц, а потом пришёл ко мне и рассказал. Плакал почти».
Сомов сделал паузу, посмотрел на Протасова поверх раскрытых страниц. Пальцы задержанного чуть дрогнули — единственная реакция на воспоминания, которые он предпочёл бы не ворошить.
— «Света вообще не заметила его попыток, — Сомов вернулся к чтению. — Он дарил ей ракушки с пляжа, говорил, что они красивые, как она сама. Приглашал на прогулки, предлагал проводить до дома. Света воспринимала это как дружескую заботу, благодарила и забывала через пять минут. Витя злился, но при ней держался, а мне жаловался, что она слепая и глупая».
Прошлое возвращалось к Протасову через записи Милы — не таким, каким он его помнил, а таким, каким оно выглядело со стороны. Попытки строить отношения, казавшиеся ему естественными и искренними, в чужом пересказе звучали навязчивыми, болезненными. Мила записывала всё подряд — и его слова, и мелочи, которые он выбалтывал ей за чаем на той самой кухне.
— «С Наташей было хуже всего, — голос Сомова стал чуть тише, но отчётливее. — Витя был уверен, что она его любит. Говорил, что она улыбается ему особенно, что задерживает взгляд, когда они встречаются в коридоре суда. Подарил ей дорогие духи, оплатил счёт в ресторане, куда она пришла с подругами. Наташа посмотрела на него как на пустое место. Даже не поблагодарила — просто взяла духи и ушла, не сказав ни слова».
Сомов закрыл дневник резким движением и положил ладонь сверху — придавил, закрыл тему.
— Пять женщин отказали, — сказал он, глядя Протасову прямо в глаза. — Пять женщин мертвы. Любопытное совпадение, не находите?
Что он мог на это сказать? Он любил их по-настоящему, хотел сделать счастливыми, а каждый отказ ранил глубже, чем можно было выразить словами, — но всё это звучало жалко и неубедительно на фоне пяти трупов и дневниковых записей, которые превращали его в карикатуру на самого себя.
Сомов достал из папки документ — лист, напечатанный на официальном бланке. Протасов видел такие бумаги множество раз — запросы между ведомствами, справки из архивов, ответы на служебные письма. Края были помяты — бумагу долго носили в кармане.
— Запрос в областной психоневрологический диспансер, — сказал Сомов, разворачивая лист. — Личное дело номер четыре тысячи двести тринадцать. Протасов Виктор Николаевич.
Внутри что-то сжалось — ниже горла, глубже мышц — там, где хранилось то, о чём он не говорил двадцать с лишним лет. Протасов знал, что написано в деле. Помнил тот давний день до мельчайших подробностей — слова врача, взгляды родителей, когда забирали его домой. Тринадцать лет — возраст, когда ещё можно списать всё на гормоны и переходный период. Когда дело можно закрыть тихо, без огласки, с пометкой «семейные обстоятельства».
— В возрасте тринадцати лет, — читал Сомов монотонно, без выражения, — совершил попытку изнасилования десятилетней девочки по имени Настя Коврова. Место происшествия — подвал дома номер семь по улице Советской. Пострадавшая госпитализирована с ушибами и психологической травмой. Дело прекращено в связи с несовершеннолетием обвиняемого и заключением психиатра о временном расстройстве психики на фоне пубертатного периода.
Сомов перевернул лист и положил текстом вниз — окончательно. Всё, что нужно, уже прозвучало.
— Диагноз: склонность к девиантному сексуальному поведению с элементами садизма, — добавил он тихо. — Рекомендовано наблюдение у психиатра до совершеннолетия. Личное дело запечатано по решению комиссии по делам несовершеннолетних.
Сомов собрал не просто факты и совпадения — он вытянул на свет целую историю, тянущуюся из детства. Психологический портрет, который всё объяснял — неудачи с женщинами, хладнокровие при убийствах и ту лёгкость, с которой Протасов входил в доверие к будущим жертвам.
Сомов развернул очередную карамельку и положил в рот. Пауза затягивалась — он готовился к следующему удару. Протасов ждал, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать.