Соль и вино

Глава 4

Щеки горели злостью. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы перестать глядеть вслед удалившемуся мужчине, прежде чем я развернулась к Луиджи.

– Что за левый берег?

– Левый берег реки Арно, мадонна.

– Реки?! Клариче! – очнулась Контессина. – Я пойду с тобой!

Я оглядела встревоженную кормилицу, в чьих глазах заплескалась тревога, служившая бледным отражением моих собственных переживаний – от одной мысли об открытой воде кровь отхлынула от лица. Стало зябко, и я подавила порыв обхватить себя руками.

– Не стоит, Контессина, благодарю. – Я повернулась к Луиджи: – Когда мне следует быть готовой?

– К закату, мадонна. Я сопровожу.

Сжав кулаки от недовольства, я покинула обеденную залу, так и не притронувшись к еде.

Гнев – серьезный грех. И тем не менее именно ему я предавалась до самого заката, меря шагами просторные покои, переживая дерзость мессира Альтьери вновь и вновь, выдумывая, как стоило держать ответ.

Стоило сказать, что он беспечный нахал. Или припугнуть моим положением. Стоило… пригрозить, что ему вовсе не захочется заиметь врага в моем лице! А именно им я и стану, если потребуется пересекать реки!

Злость требовала выхода, и я возжелала пнуть резную ножку стола – даже отдернула подол платья, но вовремя сдержалась. Гнев остался внутри, надежно запертый.

К моменту, когда Луиджи постучал, я привела чувства и разум в привычное согласие – заткнула первые и прислушалась ко второму. Он твердил, что я смогу и переступить воду, и договориться с несносным великаном, если буду помнить о цели. О будущем винодельни и рода Висконти.

Все ради семьи.

У порога палаццо я помедлила. Поцеловала братский крест, сдаваясь короткой слабости – мысли, что Антонио справился бы со всем этим в два счета, что я вовсе не подхожу. И, глубоко вздохнув, шагнула во Флоренцию.

Жизнь блистательного города хлынула на меня со всех сторон – густой запах кожи, нагретого камня, дыма, свежего хлеба, а над всем этим – кислая, почти винная нота людских тел, пота и тепла. Голоса били по ушам отовсюду сразу: грубые, смеющиеся, торгующиеся, молящиеся; звон монет, скрип телег, цоканье копыт, удар колокола, от которого даже в голове зазвенело. Я съежилась под взглядами десятков чужих глаз – бесстыдных и раскованных, подавила желание слиться со стеной.

Мы пустились вниз по одной из узких улочек – сколько же их переплеталось в этом каменном городе! Мне показалось, каждая из них имела свой характер, каждая пахла совершенно особенно, дышала совершенно иными разговорами.

– Пошел прочь, чтоб глаза мои тебя не видели! – кричала из окна пышная синьора, угрожающе размахивая тряпкой.

– Прости дурака, amore mio[6], прости! – орал шатающийся мужчина, высоко задрав голову. – Первенец родился у Витторио, да разве ж взял бы я на душу грех не выпить за его счастье?

На соседствующей улочке пара старалась растворить интимный шепот в доносящихся криках. Пока синьор с упоением целовал пальцы смущенной девы, та оглядывалась, не видит ли кто их тайное свидание.

Пожилая синьора ругалась на озорников-мальчишек, что побили глиняные горшки с цветами; закадычные друзья хохотали, попивая вино из бурдюков прямо на ходу; юные девы смущенно хихикали, доверяя друг другу сердечные секреты.

Все они говорили, кричали, ругались, целовались! Казалось, у каждого в этот самый миг происходило больше событий, чем случилось со мной за последний десяток лет.

Прав был отец Александр, не все в этом городе боятся Бога!

И все же где-то глубоко внутри, под зловещей толщей вод Санта-Луче, во мне поднималось странное, постыдное изумление – будто этот шум, грязь, эта пугающая полнота жизни зачем-то ждала меня.

Отгородившись от цветущих голосов и ароматов, я подняла глаза, лишь когда почувствовала солоноватый запах заводи.

Река. Пришли.

– Понте-алле-Грацие, – сказал Луиджи, когда мое тело окаменело, не желая сделать и шагу вперед.

Мост. Всего лишь мост. А под ним река. Лишь река. Она вовсе не хочет поглотить меня бурными водами, не желает унести трепещущее тело далеко на север, лишая воздуха, запахов и самой жизни.

– Мадонна? Что-то не так?

– Н-нет, – неуверенно ответила я. – Скажи, Луиджи, мост… крепок?

– Девять каменных арок держат его на воде, и на моей памяти ни одна из них не давала трещин. Через него переправляют обозы с овощами, потому что он широкий.

Слова слуги были успокаивающими, но липкий страх уже схватил за щиколотки, крепко прижав мои ноги к вымощенной камнем земле.

Это такая же суша, как та, на которой я стою. Она выдерживает продовольственные телеги, значит, и меня выдержит.

Я взяла Луиджи под руку, как только высвободилась из лязгающих оков ужаса.

Не буду смотреть на воду. Только вперед.

Плеснувшая в лицо паника показалась ледянее вод Арно, а потому я задержала дыхание и прибавила шагу, заставляя Луиджи поспевать за собой, пока мы наконец не ступили на другой берег.

– Ах… – облегченно выдохнула я, выпуская вместе с воздухом и животный страх.

Пальцы разжались, тошнота отступила от горла. Единственным напоминаем о пережитом теперь служила холодная испарина, покрывающая лоб, и я поспешила украдкой ее смахнуть.

– Предпочтете дальше идти по улицам, а не вдоль берега, мадонна?

О да!

– Да.

– Как пожелаете.

Мы продолжили путь по улочкам, более широким, нежели на правом берегу, за что я была безмерно благодарна. Запах здесь стоял иной – больше вина, больше масла и глины, больше шумных молодых синьоров, чьи рубахи и руки были вымазаны краской. К счастью, синьор Альтьери нашелся быстро.

Шумный кабак, из которого тянуло выпивкой и жареным мясом, выплюнул его огромное тело из дверей под задорный гитарный бой. Кажется, чье-то тоненькое запястье игриво махнуло вслед, прежде чем скрыться во всполохах пьяного веселья.

– О! Племянница! – Великан расплылся в удивленной улыбке, будто приветствовал старого друга, случайно встреченного после долгой разлуки.

Горячие губы оставили поцелуй на моей руке, а единственный глаз задорно блеснул, оглядывая меня с ног до головы. Я и не знала, что меня возмутило больше – то, как бесстыдно он это делал, или дела, ради которых он отсрочил судьбоносный разговор. Дела развлекательные и бесполезные – дядя точно выпивал и курил: запах крепкого вина соседствовал с терпким ароматом табачных листьев и искристого огня.

Что ж, зато облачение его в этот раз было сухим. Волнистая грива была подобрана лишь сверху, а нижняя часть спадала на широкие плечи – в ней отчетливее светились всполохи седины.