Страница 54 из 60
— Почему? Потому что тебе больно это слышать? Мне тоже много чего больно, пап. Больно, что ты смотришь на меня и первым делом думаешь не о том, что я чувствую, а о том, что меня якобы увели, развратили, заставили. Больно, что тебе проще считать меня слабой, чем взрослой.
— Взрослая женщина не приходит к друзьям своего отца.
— Взрослая женщина приходит туда, куда сама решает.
— Ты путаешь желание с зависимостью.
— Нет. Это ты путаешь любовь с контролем.
Игнат отвернулся, тяжело провёл ладонью по лицу и несколько секунд молчал. Аглая видела, как трудно ему сдержаться. Не только не закричать — не разрушиться от этих слов.
Когда он снова заговорил, голос был низким и усталым:
— Знаешь, что самое страшное? Я ведь доверял им. Не просто как друзьям. Как мужчинам, которым можно доверить твою жизнь. И теперь не понимаю, что во мне сильнее — желание выбить из них всё это или понимание, что ты всё равно встанешь между нами.
Аглая медленно поднялась.
— Да. Встану.
Он посмотрел на неё почти с ненавистью, но под этой ненавистью было так много боли, что у неё сжалось горло.
— Если один из них когда-нибудь сделает тебе больно, — сказал он, — я не стану разбираться, кто начал первым.
— А если они делают меня счастливой?
Игнат закрыл глаза на секунду, как будто этот вопрос оказался хуже всех предыдущих.
— Тогда мне придётся жить с тем, что я этого не понимаю.
Это не было принятием. Но это уже не было и прежней слепой яростью.
Аглая подошла ближе. Теперь их разделял всего шаг.
— Я не прошу тебя благословлять меня, — тихо сказала она. — Я прошу только не называть это тем, чем оно не является.
— А чем это является?
Она выдохнула.
— Моей жизнью.
Игнат долго смотрел на неё. Потом очень медленно, почти через силу, кивнул. Один раз. Так, будто не соглашался, а просто признавал: спор дошёл до той точки, где силой уже ничего не исправишь.
Аглая повернулась к двери.
— Ты к ним вернёшься? — спросил он ей в спину.
Она остановилась, но не обернулась сразу.
— Да.
Пауза затянулась.
Когда Игнат заговорил снова, голос у него стал совсем другим — глухим, усталым, почти старым:
— Я не простил их.
Аглая медленно повернулась.
Он смотрел прямо ей в глаза.
— И тебя тоже не простил.
Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Не потому, что отец имел право прощать или не прощать её любовь. А потому, что в его голосе было слишком много настоящей боли. Не власти. Не гнева. Боли человека, который чувствовал, что потерял дочь в тот самый момент, когда она впервые пришла к нему не ребёнком, а женщиной.
У Аглаи защипало в глазах, но голос остался ровным.
— Я не просила прощения, пап.
Он вздрогнул от этой фразы, однако не отвёл взгляда.
— Знаю, — сказал он. — Это, наверное, и есть самое трудное.