Страница 37 из 60
Глава 17
Аглая проснулась одна, но не сразу поняла, когда он ушёл. На соседней половине кровати ещё оставалось слабое тепло, на подушке — едва заметный запах его одеколона, а в самой комнате будто задержалось то напряжение, которое не исчезает после близости, а только становится глубже. Вчера днём был Савелий. Ночью — Гордей. И теперь Аглая лежала с открытыми глазами, чувствуя не стыд, а странную, почти пугающую ясность.
К завтраку все трое снова оказались на кухне. Савелий стоял у кофемашины в тёмной футболке, босой, с влажными волосами после душа. Гордей сидел за островом с ноутбуком, уже в рубашке, собранный, но не такой ледяной, как раньше. Между ними не было вчерашней враждебности. Скорее осторожное молчание мужчин, которые оба перешли границу и теперь понимали: прежними правилами это уже не удержать.
Аглая вошла в кухню в мягкой домашней рубашке, с распущенными волосами и следами бессонной ночи на лице. Оба посмотрели на неё почти одновременно. Савелий — открыто, тяжело, с той тёмной нежностью, которую он прятал хуже, чем угрозу. Гордей — спокойнее, но дольше, задержав взгляд на её губах ровно на секунду больше, чем было безопасно.
В этот момент снаружи хлопнула входная дверь.
Савелий сразу повернул голову.
— Я никого не ждал, — сказал он.
Через несколько секунд в холле раздался голос охранника, потом — резкий, знакомый голос Игната.
— Где она?
Аглая похолодела.
Гордей встал первым. Савелий поставил чашку на стол. Мужчины не успели ничего сказать, потому что Игнат уже вошёл в кухню.
Он остановился на пороге.
Достаточно было одного взгляда. Дочь в чужом доме, в утренней рубашке, босая, с распущенными волосами. Савелий рядом, слишком домашний для человека, который якобы просто охраняет. Гордей за столом, слишком собранный и слишком напряжённый. И между ними — тишина, густая, взрослая, полная того, что невозможно объяснить документами, делом или безопасностью.
Лицо Игната изменилось не сразу. Сначала в нём было непонимание. Потом подозрение. Потом такая ярость, что Аглая невольно выпрямилась.
— Что здесь происходит? — спросил он.
Гордей сделал шаг вперёд.
— Игнат, давай поговорим спокойно.
— Спокойно? — Игнат коротко, зло усмехнулся. — Я приезжаю без предупреждения, потому что моей дочери угрожают, потому что её имя полощут в новостях, потому что я всю ночь не могу дозвониться нормально ни до кого из вас. И нахожу её здесь. В доме Савелия. С вами двумя.
— Это безопаснее, чем у меня, — сказал Савелий.
Игнат резко повернулся к нему.
— Я не про камеры спрашиваю.
Савелий замолчал.
Гордей посмотрел на Аглаю, и этот взгляд был почти просьбой: не сейчас. Но она уже поняла, что «не сейчас» больше не существует.
Игнат прошёл в кухню, медленно, тяжело, будто каждый шаг давался ему через усилие.
— Я доверил вам дочь, — сказал он, глядя на Гордея. — Тебе. И тебе, — перевёл взгляд на Савелия. — Вы мои друзья. Больше двадцати лет. Я позвонил вам, потому что думал: вы защитите её.
— Мы защищаем, — тихо произнёс Гордей.
— От кого? — Игнат повысил голос. — От бывшего? От журналистов? Или уже от самих себя?
Аглая почувствовала, как в груди становится тесно. Этот вопрос ударил не только по мужчинам, но и по ней. Так, будто всё, что она чувствовала, всё, что сама выбирала, можно было превратить в доказательство чужой слабости.
— Папа, — сказала она.
— Молчи.
Слово прозвучало резко, почти как пощёчина.
Савелий мгновенно напрягся.
— Не говори с ней так.
Игнат посмотрел на него с таким бешенством, что воздух будто стал горячее.
— А ты вообще сейчас лучше не открывай рот. Особенно ты.
Савелий не отступил.
— Если хочешь злиться, злись на меня.
— На тебя? — Игнат шагнул ближе. — Ты жил в моём доме, сидел за моим столом, держал мою дочь на руках, когда она была ребёнком. И теперь ты стоишь здесь, в своём доме, и предлагаешь мне злиться на тебя? Да я смотрю на тебя и не понимаю, как ты вообще смог.
Лицо Савелия стало жёстким, но в глазах мелькнула боль.
Гордей тихо произнёс:
— Игнат, это не так просто.
— Для меня очень просто. Вы оба старше её вдвое. Она в беде, растеряна, напугана, зависит от вашей помощи. А вы вместо того, чтобы держать дистанцию, решили воспользоваться тем, что она рядом.
Аглая резко вдохнула.
— Нет.
Игнат будто не услышал.
— Ты, Гордей, всегда строил из себя человека с принципами. Закон, честь, ответственность. А сам? Ты хоть понимаешь, что сделал?
Гордей не оправдывался. Он стоял прямо, с лицом, в котором было слишком много вины, чтобы спорить, и слишком много желания, чтобы лгать.
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Иначе тебя бы здесь не было.
— Я не воспользовался ею, — сказал Гордей тише.
Игнат зло усмехнулся.
— Правда? А как ты это называешь?
Аглая вышла из-за острова и встала между ними.
— Хватит.
Отец наконец посмотрел на неё по-настоящему.
— Аглая, отойди.
— Нет.
— Я сказал, отойди.
— А я сказала, нет.
В кухне стало тихо. Савелий стоял у окна, сжав челюсть. Гордей — у стола, неподвижный и бледный. Аглая чувствовала их за спиной так отчётливо, словно они касались её, хотя никто не двигался. Два мужчины, которых она хотела. Два мужчины, которых отец сейчас видел только как предателей.
— Ты не понимаешь, что с тобой происходит, — сказал Игнат уже не так громко, но от этого не мягче. — Ты после Москвы. После угроз. После всего, что этот подонок с тобой сделал. Они взрослые мужчины, сильные, опытные. Они должны были быть для тебя опорой, а не…
Он не договорил, но Аглая поняла.
И именно это стало последней чертой.
— Не продолжай, — сказала она тихо.
— Я твой отец.
— Да. Но я не ребёнок.
— Тебе двадцать лет.
— Мне двадцать лет, и я сама понимаю, кого хочу.
Игнат смотрел на неё так, будто она произнесла что-то невозможное.
— Это не ты говоришь.
Аглая почувствовала, как боль поднимается к горлу, но голос не дрогнул.
— Нет, пап. Это как раз я. Не Гордей. Не Савелий. Не бывший. Не страх. Не благодарность за защиту. Я.
Савелий едва заметно выдохнул. Гордей опустил глаза.
Аглая продолжила, уже не останавливаясь: