Страница 38 из 60
— Ты можешь ненавидеть то, что услышал. Можешь злиться на них, на меня, на ситуацию. Но моё желание — не преступление против меня. Не их преступление. Не доказательство, что я слабая, испуганная или попала под влияние. Я хотела их. Хочу. И это не делает меня жертвой.
Игнат побледнел от ярости.
— Ты хоть слышишь себя?
— Впервые за долгое время — да.
— Они друзья твоего отца.
— Они ещё и мужчины. А я взрослая женщина.
— Не смей.
— Почему? Потому что тебе больно это слышать? Мне тоже больно, что ты смотришь на меня и сразу решаешь, что я не могла выбрать сама.
Игнат провёл ладонью по лицу, будто пытался удержаться от крика. Потом повернулся к Гордею.
— Ты уедешь сегодня же.
— Нет, — сказал Гордей.
Игнат замер.
— Что?
— Я не оставлю её дело. И не оставлю её без юридической защиты из-за твоей злости.
— Ты больше к ней не подойдёшь.
Савелий шагнул вперёд.
— Игнат.
— И ты тоже, — резко сказал он. — Слышишь? Оба. Ни шага к моей дочери. Ни одного разговора наедине. Ни одного прикосновения. Если вы действительно считаете, что хоть что-то ей должны, держитесь от неё подальше.
— Вы не можете это решать за меня, — сказала Аглая.
— Пока ты в опасности, могу.
— Нет.
— Тогда я забираю тебя отсюда.
Савелий резко поднял голову.
— Это небезопасно.
— А здесь, по-твоему, безопасно?
— Физически — да.
— Физически, — Игнат коротко рассмеялся. — Прекрасное уточнение.
Гордей впервые повысил голос:
— Сейчас вывозить её нельзя. Адреса отслеживаются, бывший ждёт любой ошибки, а у тебя нет охраны такого уровня.
— Зато у меня есть право быть отцом.
— Быть отцом не значит запирать её от собственной жизни, — сказал Гордей.
Игнат посмотрел на него так, будто между ними окончательно что-то оборвалось.
— Ты больше не имеешь права говорить мне о моей дочери.
Эта фраза повисла в воздухе тяжёлой точкой.
Аглая поняла, что разговор закончился. Не потому что кто-то победил. Потому что каждый сказал слишком много, чтобы сегодня услышать другого.
Игнат повернулся к ней.
— Собирай вещи.
— Нет.
— Аглая.
— Я никуда сейчас не поеду. Не с тобой, не с ними. Никуда.
— Поедешь, — сказал он жёстко. — Не потому что я хочу наказать тебя, а потому что здесь ты больше не останешься.
Савелий шагнул вперёд.
— Игнат, это небезопасно.
— Небезопасно было оставлять её с вами.
Гордей поднял голову.
— Сейчас эмоции мешают тебе думать.
— Молчи, — резко оборвал его Игнат. — Ты последний человек, от которого я хочу слышать о здравом смысле.
Аглая смотрела на отца и впервые почти не узнавала его. Он был испуган, взбешён, оскорблён, но за всем этим стояло главное: он уже решил за неё. Как когда-то решал, в какой школе ей лучше учиться, с кем не стоит дружить, кому нельзя доверять. Только теперь ей было не четырнадцать.
— Я не вещь, которую можно забрать из одного дома и переставить в другой, — сказала она.
— Ты моя дочь.
— Это не одно и то же.
Игнат побледнел, но отступать не стал.
— У тебя десять минут.
Гордей сделал шаг к ней, но остановился, когда Игнат резко повернулся.
— Не приближайся.
Эти слова прозвучали почти как удар. Гордей замер. Савелий сжал челюсть, но тоже не двинулся. Аглая поняла, что если сейчас начнёт спорить дальше, они просто устроят войну посреди кухни, и в этой войне снова будут решать её судьбу.
Она молча вышла.
Собирая сумку, Аглая чувствовала не страх, а глухую, обжигающую пустоту. Отец ждал внизу. Гордей и Савелий не поднялись. Возможно, Игнат не позволил. Возможно, они сами понимали, что любое движение только ухудшит всё. Но от этого было не легче. Их молчание тянулось за ней по лестнице тяжелее слов.
Обратно в отцовский дом она ехала на заднем сиденье его машины. Игнат всю дорогу молчал, только несколько раз говорил кому-то по телефону о смене охраны, закрытых воротах и запрете пускать посторонних без его разрешения. Аглая смотрела в окно на мокрые улицы и понимала: он называет это защитой, но для неё это всё больше похоже на клетку.
Дома ничего не изменилось и одновременно изменилось всё. Та же прихожая, знакомый запах дерева и дорогого табака, лестница, по которой она бегала ребёнком, фотографии в рамках. Только теперь охранник у двери посмотрел на неё не как на дочь хозяина, а как на человека, за которым приказано следить.
— Телефон мне, — сказал Игнат.
Аглая медленно повернулась.
— Что?
— Пока всё не уляжется, телефон будет у меня.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Ты не будешь им писать. Не будешь отвечать на их звонки.
Она усмехнулась, но в горле стояла боль.
— Значит, ты всё-таки решил меня наказать.
— Я пытаюсь тебя спасти.
— От кого? От бывшего или от меня самой?
Игнат ничего не ответил. Только протянул руку.
Аглая несколько секунд смотрела на него, потом достала телефон и положила ему в ладонь.
— Поздравляю, пап. Теперь я точно в безопасности.
Он вздрогнул от её тона, но телефон забрал.
Весь вечер дом был полон чужих шагов и приглушённых голосов. Охрана менялась у ворот. Игнат звонил юристам, кому-то из службы безопасности, несколько раз говорил с людьми Гордея, но имя самого Гордея не произнёс ни разу. Аглая сидела в своей комнате и впервые за долгое время чувствовала себя не защищённой дочерью, а пленницей в доме, где её слишком сильно любили, чтобы услышать.
Ночью она встала с кровати.
Дождь почти закончился. За окном блестел мокрый сад, фонари отражались в лужах. Аглая надела тёмные джинсы, толстовку, кроссовки и достала из нижнего ящика старый запасной телефон, который когда-то оставила там после поездки. Зарядки было мало, но хватит, чтобы вызвать машину или отправить одно сообщение.
Она не собирала большую сумку. Только паспорт, карту, немного наличных и ключ от боковой калитки, который отец давно забыл забрать.
В коридоре было темно. Дом спал, но охрана не спала никогда. Аглая знала это. Знала и то, что в старой зимней галерее камера уже несколько лет давала слепую зону у двери в сад. Когда-то она пользовалась этим, чтобы сбегать на вечеринки. Теперь — чтобы сбежать из собственной защиты.