Два друга моего отца

Глава 10

Аглая не могла уснуть. После сцены в кабинете Гордея дом казался слишком тихим. В этой тишине было слышно всё: дождь за окнами, редкий скрип старых ступеней, её собственное дыхание и память о том, как Гордей целовал её на столе, а потом резко, грубо, почти жестоко приказал выйти. Она злилась на него. На его холод. На его попытку спрятать желание за совестью. На то, что он имел власть коснуться её так, будто она была единственным, чего он хотел, а потом за одну секунду сделать вид, что именно она мешает ему быть правильным.

Но сильнее злости было другое.

Она всё ещё чувствовала его руки на талии. Его губы на шее. Его голос у самого лица, когда он говорил, что старше, что должен держаться, что ради неё сделает всё. И рядом с этим, как второй огонь, жила память о Савелии: о его машине, тёмном салоне, ремне у её груди, взгляде, который не прятался; о тренировочном зале, где его тело удерживало её на мате, а голос становился ниже каждый раз, когда она делала вид, что не понимает его предупреждений.

Аглая лежала в гостевой комнате Гордея, сжимая простыню в кулаках, и не понимала, как усмирить огонь, который разгорался внутри.

С Гордеем было опасно, потому что он умел держать контроль… до того момента, пока не терял его. С Савелием — потому что рядом с ним она чувствовала себя полностью в его власти, но при этом невероятно желанной.

Она закрыла глаза, пытаясь прогнать их обоих, но получилось только хуже.

Сначала вспыхнул кабинет: Гордей сидит в кресле, она — на краю стола, платье задрано, его горячие пальцы уверенно отодвигают ткань трусиков и медленно, умело ласкают её клитор. Его глубокие поцелуи, заглушающие её стоны, тяжёлое дыхание у её губ, взгляд, полный тёмного желания.

Потом картинка резко сменилась на тренировочный зал.

Савелий резко разворачивает её, подсекает ногу и прижимает к мату всем своим тяжёлым, горячим телом. Она лежит под ним, запястье прижато к полу, его колено между её раздвинутых бёдер, а твёрдый, толстый член настойчиво упирается ей точно между ног сквозь тонкую ткань. Его грудь тяжело вздымается, серебро у висков, тёмные глаза смотрят сверху вниз, и она чувствует, как он едва сдерживается, чтобы не войти в неё прямо там, на мате. Его бёдра слегка толкаются вперёд, сильнее вдавливая горячую эрекцию, а она выгибается ему навстречу, тихо постанывая.

Жар разлился по телу тяжёлой, сладкой волной. Аглая тихо выдохнула и не заметила, как её ладонь скользнула вниз по животу, под тонкую ткань ночной сорочки. Пальцы коснулись уже влажной, горячей кожи и начали медленно двигаться по клитору — точно так, как она представляла его движения.

Она вспоминала, как Савелий прижимал её сильнее, как его дыхание обжигало шею, как он рычал ей в ухо низким голосом. Пальцы двигались быстрее, настойчивее. Дыхание стало прерывистым, бёдра сами раздвинулись шире, а свободная рука сжала грудь через тонкую ткань, пощипывая твёрдый сосок.

Она уже почти чувствовала его вес на себе, его жар, его силу. Ещё немного — и она бы сорвалась, но в последний момент резко села на кровати, тяжело дыша.

Нет.

Не так.

Не одной, в чужом доме, дрожа от желания к двум мужчинам сразу.

Аглая откинула одеяло, накинула короткий шёлковый халат поверх почти прозрачной сорочки и вышла в коридор. Сердце колотилось, тело горело, а между ног пульсировала сладкая, неутолённая влажность. Ей нужна была вода. Воздух. Что угодно, лишь бы не оставаться в темноте и не сходить с ума от двух имён, которые теперь звучали в голове одинаково горячо и запретно.

На кухне горел только маленький свет над островом.

И там был Савелий.

— Вы все еще здесь? — спросила Аглая.

Савелий повернулся.

Его взгляд прошёл по её распущенным волосам, по шёлковому халату, по тонкой сорочке под ним, и вернулся к лицу. Он не улыбнулся.

— Проверял камеры.

— На кухне?

— Здесь лучше кофе.

Она медленно вошла внутрь.

— А я думала, вы остались посмотреть, как Гордей справляется со своими правилами.

Савелий поставил кружку на стол.

— Сегодня я уже увидел.

Савелий подошёл ближе. Не быстро, но воздух сразу изменился, стал гуще, тяжелее. Он остановился за её спиной, не касаясь, и Аглая вдруг почувствовала себя между ним и холодным краем раковины, хотя он ещё оставил ей место уйти.

— Я хочу понять, что ты делаешь с нами обоими, — сказал он низко.

Она закрыла кран.

— Я ничего не делаю.

— Ложь.

Аглая обернулась слишком резко и оказалась почти вплотную к нему. Савелий не отступил. За её спиной была столешница, перед ней — его грудь, широкие плечи, тёмный взгляд и та взрослая мужская сила, от которой ей становилось одновременно страшно и спокойно.

— Хорошо, — сказала она тише. — Я запуталась.

— В чём?

— В вас.

Он смотрел, не перебивая.

— В нём. В себе. В том, что мне нравится то, что не должно нравиться. Гордей… — она запнулась, но всё-таки продолжила: — Он умный. Холодный. Сексуальный даже тогда, когда просто читает документы и уничтожает человека одной фразой. Я злюсь на него, но не могу перестать думать о его руках.

Савелий сжал челюсть, но не отвёл взгляда.

— А я?

Аглая вдохнула.

— А рядом с вами я чувствую себя так, будто за моей спиной стена. Не клетка. Не поводок. Именно стена. Взрослый мужчина, который не играет в силу, потому что она у него просто есть.

Его взгляд потемнел.

— Ты говоришь опасные вещи.

— Вы спросили.

— Я не думал, что ответ ударит так сильно.

Савелий больше не сдерживался.

Пауза стала невыносимо горячей. Аглая стояла между ним и кухонным островом, чувствуя, как под тонким шёлком халата её грудь тяжело поднимается с каждым вдохом. Он смотрел прямо, тяжело, без всякого стыда — взглядом голодного мужчины, который слишком долго держал себя в руках.

Она сделала полшага ближе. Этого хватило.

Савелий резко поставил одну ладонь на столешницу рядом с её бедром, второй рукой обхватил её за талию и прижал к себе так, что Аглая оказалась полностью зажата между его мощным телом и островом. Бывший военный, грубая мужская сила — всё это ощущалось в каждом его движении.

Он наклонился и сразу впился губами в её шею — горячо, жадно, почти животно. Поцелуй был влажным, требовательным, с лёгким прикусом зубами. Аглая выгнулась и тихо застонала, запрокидывая голову. Савелий зарычал низко, по-мужски, и прошёлся губами ниже, к ключице, жадно целуя и покусывая кожу.

А потом он поцеловал её в губы.