Два друга моего отца

Глава 9

Они сидели в кабинете Гордея уже четвёртый час. На столе лежали договоры, распечатки переводов, копии писем, старые эскизы и выписки, из которых постепенно складывалась картина кражи. Аглая устала, злилась и всё хуже терпела его ледяную сдержанность. Гордей тоже устал, но его усталость делала его не мягче, а опаснее. Рубашка была расстёгнута у ворота, рукава закатаны, на висках темнели тени, и в каждом его движении чувствовалась та самая выдержка, которую он держал уже не разумом, а упрямством.

— Ты пропустила дату, — сказал он, не поднимая глаз.

Аглая откинулась на спинку кресла.

— Я не пропустила. Она в соседней папке.

— Тогда возьми соседнюю папку и перестань спорить с очевидным.

— Вы всегда становитесь таким приятным ближе к ночи?

Гордей медленно поднял взгляд.

— Только когда человек, которого я пытаюсь спасти юридически, делает всё, чтобы отвлечь меня от работы.

— Я просто дышу.

— Нет, Аглая. Ты никогда ничего не делаешь просто.

Папка лежала у его кресла, почти под рукой, но Аглая встала сама. Она обошла стол, наклонилась за документами и оказалась слишком близко к нему, ближе, чем требовала необходимость. Гордей сидел неподвижно, но она почувствовала, как изменился воздух. Его колено почти касалось её ноги, его рука лежала на подлокотнике, и между ними было слишком мало места для спокойной работы.

Она потянулась к папке медленнее, чем нужно.

Гордей перехватил её запястье. Аглая замерла, всё ещё наклонившись, с папкой в другой руке. Его пальцы обхватывали её кожу так уверенно, будто он давно хотел сделать именно это и слишком долго запрещал себе даже подумать.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Она подняла глаза.

Гордей смотрел уже не как юрист. Не как друг отца. Не как мужчина, который строит правила, чтобы самому в них спрятаться. Он смотрел так, будто вся эта ночь, все документы, все угрозы и все причины держаться стали тонкой бумагой, которую можно смять одним движением.

— Ты понимаешь, что делаешь со мной? — спросил он тихо.

У Аглаи пересохло во рту.

— Да.

— Тогда почему не останавливаешься?

— Потому что вы тоже не останавливаетесь. Просто называете это работой.

Гордей сжал челюсть. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти болезненное, и Аглая вдруг увидела не безупречного юриста, а мужчину, который слишком долго держал себя за горло собственной выдержкой.

— Я старше тебя, Аглая.

— Я заметила.

— Не шути.

— Я не шучу.

Он медленно выдохнул, будто её спокойствие раздражало сильнее любой дерзости.

— Ты понимаешь, насколько старше?

— Да, — сказала она тише. — И, может быть, именно это мне в вас и нравится.

Гордей застыл.

Аглая не отвела взгляд. Если бы сейчас она испугалась собственных слов, всё стало бы ложью, а она слишком устала от лжи. В Москве рядом с ней был ровесник: красивый, громкий, самоуверенный, пустой внутри. Он умел говорить о мечтах, но прятался, когда приходило время отвечать за поступки. Гордей был другим. В нём не было мальчишеской бравады. В нём были годы, решения, опыт, холодная сила и такая взрослая уверенность, от которой у неё пересыхало во рту.

— Мне нравится, что вы не мальчик, который играет во власть, — сказала она. — Вы мужчина, который знает, что такое власть. Ваша выдержка, ваш опыт, то, как вы работаете, как говорите, как заставляете людей замолчать одним взглядом… Это чертовски сексуально, Гордей.

Его пальцы на её запястье дрогнули.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что я и так едва держусь.

— Тогда не держитесь.

Гордей резко поднял свободную руку и положил её на край стола за её спиной, отрезая путь назад, хотя Аглая и не собиралась уходить. Теперь он был совсем близко: белая рубашка, напряжённая шея, тёмные глаза, в которых больше не осталось делового холода.

— Когда Игнат позвонил мне и сказал, что ты попала в беду в Москве, я хотел отказаться, — произнёс он низко.

— Я помнил тебя ребёнком. Упрямой, шумной, смешной. Думал, приеду, помогу дочери друга, разберу документы, поставлю всё на место и уйду. А потом увидел тебя в тот вечер. В дверях столовой. Мокрую после дождя. Горькую. Злую. Красивую так, что мне стало стыдно за первый же взгляд.

У Аглаи сбилось дыхание.

— Гордей…

— Ты выросла, — сказал он почти грубо, будто эти слова жгли ему язык. — Не просто стала старше. Выросла в женщину, из-за которой взрослый мужчина начинает ненавидеть собственную порядочность.

Она стояла неподвижно, но внутри всё дрожало. Не от страха. От того, как он говорил. От того, что в его голосе были и желание, и вина, и то странное, опасное восхищение, которое делало её сильнее.

— И всё равно вы согласились помочь.

— Да.

— Почему?

Он наклонился ближе. Не поцеловал. Только приблизился так, что его дыхание коснулось её губ.

— Потому что понял, что ради тебя сделаю всё.

Эта фраза ударила сильнее поцелуя.

Аглая подняла свободную руку и коснулась его груди поверх рубашки. Под пальцами был жар, напряжение, сильное неровное дыхание. Гордей прикрыл глаза на одно мгновение, и это мгновение стало её победой.

— Вы говорите так, будто это проклятие, — прошептала она.

Он открыл глаза.

— Для меня — да.

— А для меня?

— Для тебя это опасность.

— Нет, — сказала Аглая. — Для меня это первый раз за долгое время, когда мужчина рядом со мной не делает меня меньше.

Гордей резко втянул воздух.

Она провела пальцами выше, к вороту его рубашки, и почувствовала, как он весь напрягся от этого почти невинного движения.

— Вы пугаете меня не возрастом, — сказала она. — И не властью. Меня пугает только то, что вы всё ещё пытаетесь решить за меня, чего я должна хотеть.

Гордей отпустил её запястье, но только затем, чтобы обеими руками упереться в стол по сторонам от неё. Теперь Аглая оказалась в кольце его тела, его дыхания, его запаха и той тёмной выдержки, которая трещала прямо у неё на глазах.

— Скажи мне остановиться, — произнёс он.

— Нет.

— Аглая.

— Я не скажу.

Гордей смотрел на неё ещё секунду — долгую, мучительную, будто в последний раз пытался удержать себя. Потом самообладание сорвалось.