Два друга моего отца

Глава 8

Решение перевезти Аглаю в дом Гордея приняли ночью, когда в отцовский дом доставили конверт без обратного адреса.

Она спустилась в холл на голоса, ещё не до конца проснувшаяся, в домашнем свитере и босиком. Игнат стоял у столика с бледным лицом, сжимая в пальцах плотный белый конверт.

— Не трогай, — сказал он.

Но Аглая уже увидела своё имя, написанное знакомым почерком.

Она выхватила конверт раньше, чем отец успел остановить её. Внутри лежала фотография: она у служебного выхода фирмы Гордея вчера вечером, в чёрном платье, с сумкой на плече, рядом с машиной Савелия. Снимок был сделан издалека, сквозь дождь, но достаточно чётко, чтобы понять главное: за ней следили.

На обороте было всего три слова:

«Ты всё равно моя».

Холод прошёл по коже так резко, что Аглая на секунду забыла, как дышать.

Игнат уже звонил Гордею.

— Сейчас, — сказал он в трубку. — Не утром. Сейчас.

Через двадцать минут в холле стояли оба.

Гордей приехал первым: тёмное пальто, жёсткое лицо, ледяные глаза. Он взял фотографию, прочитал надпись и промолчал так долго, что молчание стало страшнее ругани. Савелий появился следом, без приветствий. Он проверил дверь, камеры, окна, вышел во двор и вернулся с маленьким чёрным устройством в ладони.

— Маяк, — сказал он.

Аглая похолодела.

— Где?

— Под задним бампером твоей машины. Прикрепили недавно.

Игнат резко выдохнул, а Гордей сжал фотографию так, что край снимка согнулся.

— Она переедет ко мне, — сказал он.

Аглая вскинула голову.

— Что?

— У меня закрытая территория, камеры, охрана, два выезда и кабинет, где мы продолжим работу по делу. Савелий поставит внешний контур.

— Вы говорите так, будто я уже согласилась.

— Нет, — ответил Гордей. — Я говорю так, будто угроза стала реальной.

— Я могу остаться здесь.

— Дом уже засвечен, — вмешался Савелий. — Если фото сделали у фирмы, маяк поставили на машину, а конверт привезли сюда, он знает слишком много.

Аглая посмотрела на отца, ожидая, что тот начнёт спорить, но Игнат молчал. И это молчание испугало сильнее всего. Он доверял Гордею настолько, что был готов отдать ему дочь под защиту, даже не представляя, как вчера этот самый Гордей целовал её в пустом кабинете.

— Я не посылка, — сказала она тихо.

Савелий подошёл ближе.

— Нет. Поэтому тебя никто не тащит силой. Но если останешься здесь, это будет не смелость, а упрямство.

Ей захотелось ударить его словами, но он был прав, и это бесило сильнее всего.

— Вы оба невыносимы.

— Зато полезные, — сказал Савелий.

Гордей не улыбнулся.

— Собери вещи на несколько дней.

Через десять минут Аглая спустилась с чемоданом. Гордей взял его молча. Савелий вышел первым, проверяя двор и машину. Игнат стоял у лестницы, сжав губы.

— Я не маленькая, пап, — сказала Аглая.

— Знаю, — ответил он после паузы. — Но я всё ещё твой отец.

На улице снова шёл дождь. Гордей вёл машину молча, Савелий ехал следом, и его фары всё время держались в зеркале. Один мужчина увозил её в свой дом. Второй закрывал дорогу позади. После фотографии, маяка и чужих слов на обороте это должно было успокаивать.

Но Аглая чувствовала не только страх.

Дом Гордея встретил их тишиной, тёмным деревом, широкими окнами и запахом кожи, кофе и его парфюма. Он был слишком собранным, слишком мужским, слишком закрытым. После угрозы этот дом казался крепостью, но Аглая почти сразу поняла: опасность снаружи стала только поводом.

Настоящая пытка начнётся внутри.

Гордей провёл её на второй этаж и открыл гостевую комнату.

— Здесь ты будешь спать. Ванная справа. Окна не открывать. Если что-то понадобится, скажешь мне или Савелию.

— Савелий останется?

— Проверит периметр.

— А вы?

Он посмотрел на неё слишком долго.

— Я живу здесь, Аглая.

Простая фраза прозвучала неожиданно горячо. Она стояла в его доме, в комнате для гостей, недалеко от его спальни, и между ними снова возник вчерашний кабинет: стол, сорванный поцелуй, его дыхание, его хриплое проклятие.

— Значит, у вас будет больше поводов устанавливать правила, — сказала она.

— А у тебя больше поводов их нарушать.

Гордей произнёс это спокойно, но взгляд выдал его. Аглая опустила глаза первой.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Аглая.

Он закрыл дверь, и она осталась одна. За окном шумел дождь, где-то внизу Савелий говорил с охраной, а в этом доме был Гордей. Она должна была думать о бывшем, фотографии и маяке. Но думала о том, что теперь живёт в доме мужчины, который уже однажды не выдержал. И второго мужчины, который будет приезжать сюда под предлогом защиты.

Первую ночь она почти не спала. Слышала, как где-то внизу Гордей поздно разговаривал по телефону, как открывалась и закрывалась входная дверь, как приехал Савелий проверять периметр. Его голос она узнала сразу: низкий, глухой, спокойный. Он задержался ненадолго, но после его отъезда тишина стала другой, словно дом уже успел запомнить присутствие второго мужчины.

Утром Аглая проснулась поздно, с тяжёлыми веками и сбившимися волосами. В комнате было прохладно, вещи ещё лежали в чемодане, и она, не найдя сразу халат, натянула длинную белую футболку, которую взяла для сна. Ткань закрывала достаточно, чтобы не быть откровенной, и открывала достаточно, чтобы каждый шаг босыми ногами по лестнице звучал вызовом.

Она спустилась на кухню за кофе.

Гордей стоял у острова с планшетом в руке. В домашней одежде он выглядел опаснее, чем в костюме: тёмные брюки, серая рубашка с закатанными рукавами, волосы чуть менее аккуратные, чем в офисе. Он поднял взгляд, и все его утренние правила умерли на одну короткую секунду.

Аглая увидела это. Как его глаза скользнули по растрёпанным волосам, открытым коленям, босым ступням, по тонкой ткани футболки, которая слишком честно повторяла движение её дыхания. Потом он снова стал собой: холодным, строгим, почти злым.

— Оденься.

Она открыла шкафчик, достала чашку.

— Доброе утро, Гордей.

— Аглая, я сказал: оденься.

— Я одета.

— Не для кухни, где могут быть посторонние.

— В вашем доме посторонние бывают часто?