Два друга моего отца

Глава 7

К девяти вечера офис почти опустел.

За стеклянными стенами коридора больше не мелькали сотрудники, телефоны не звонили, кофемашина на кухне давно стихла. В кабинете Гордея остались только настольная лампа, стопки документов и Аглая, сидящая на краю кресла с распечаткой в руках. Она устала так сильно, что плечи ныли, но впервые за много дней эта усталость была не бессильной. В ней жила злость, собранная в точку.

— Вот, — сказала она, протягивая Гордею лист. — Смотри.

Он не поправил её за это «смотри» и не потребовал официального тона. Только взял распечатку, быстро пробежал глазами по строкам и застыл.

Аглая поняла всё по его лицу раньше, чем он заговорил.

— Это первичный договор с поставщиком, — сказал Гордей тихо. — Дата раньше регистрации домена на него. И здесь твоё имя как автора концепции.

— Этого достаточно?

— Одного этого нет. Но вместе с перепиской, черновиками и платежами это уже не просто слова.

Он поднял на неё взгляд, и на секунду в нём не было ни холода, ни отцовской тени, ни строгого юриста, который весь день держал её на расстоянии. Там было что-то похожее на гордость. Сдержанную, почти суровую, но настоящую.

Аглая вдруг рассмеялась. Тихо, устало, с облегчением, которое перехватило горло.

— Я не всё потеряла.

— Нет, — сказал Гордей. — Не всё.

Эти два слова оказались опаснее любого комплимента. Она шагнула к нему, не думая, просто потому что в кабинете стало слишком тесно для расстояния. Гордей стоял у стола с документом в руке, без пиджака, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки и тенью усталости на лице. Он тоже не двигался, но Аглая видела, как меняется его дыхание.

— Вы сейчас смотрите на меня не как юрист, — сказала она.

— Аглая.

— И не как друг моего отца.

Гордей положил документ на стол.

— Не продолжай.

— Почему? Потому что я права?

Он обошёл стол медленно, но в каждом шаге было напряжение. Не угроза. Сдержанность, натянутая до предела. Аглая должна была отступить, но не отступила. После сегодняшней находки, после дней унижения, после всех его правил ей вдруг стало необходимо услышать правду именно от него.

— Скажите, что не хотите меня, — прошептала она. — И я уйду.

Гордей остановился совсем близко.

— Ты играешь с тем, что не понимаешь.

— Я понимаю больше, чем вам удобно.

Его взгляд упал на её губы, задержался там слишком долго и вернулся к глазам уже другим. Тёмным. Почти злым.

— Ты хочешь услышать правду? — спросил он.

— Да.

— Я смотрю на тебя как мужчина. И именно поэтому мне нужно держаться от тебя подальше.

Аглая не успела ответить.

Он шагнул вперёд, прижал её к краю стола с той сдержанной силой, которая выдавала, насколько он старше, опытнее и сильнее. Документы тихо осыпались на пол, но она уже ничего не слышала, кроме тяжёлого стука своего сердца. Его ладони легли на её талию, горячие и уверенные, и в следующее мгновение он поцеловал её.

Поцелуй был глубоким, жадным, почти отчаянным. Не нежным — властным. Гордей целовал её так, будто хотел забрать всё, что так долго себе запрещал: её вкус, её дыхание, её дрожь. Ей нравилось это — разница в возрасте, его зрелость, его сила, то, как он мог одним движением подчинить её себе. Она вцепилась пальцами в его рубашку, притягивая ближе, чувствуя, как его широкая грудь прижимается к ней.

Его рука скользнула вниз по её бедру, медленно, но решительно. Пальцы задержались у края юбки, словно в последний раз спрашивая разрешения, которого он сам себе не давал. Аглая тихо выдохнула ему в губы и слегка раздвинула ноги, подаваясь навстречу. Это стало последней каплей.

Гордей запустил ладонь под тонкую ткань, и его пальцы нашли её — горячие, влажные, трепещущие от желания. Он коснулся клитора медленно, уверенно, круговыми движениями, которые заставили Аглаю выгнуться и приглушённо застонать в его поцелуй. Его прикосновения были точными, опытными, почти мучительно приятными. Она чувствовала каждую мозоль на его пальцах, каждое лёгкое давление, и это сводило с ума. Ей нравилось, что он такой — взрослый, сильный, тот, кто когда-то качал её на руках, а теперь ласкает так, словно хочет запомнить каждую её реакцию.

Гордей целовал её глубже, заглушая её стоны, а его пальцы продолжали своё сладкое, ритмичное движение, доводя её до дрожи. Её дыхание стало прерывистым, бёдра едва заметно подрагивали в такт его руке.

Но вдруг он замер.

Весь.

Словно реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Он отстранился, но не сразу — его лоб прижался к её лбу, дыхание смешивалось с её дыханием, а пальцы всё ещё оставались на её разгорячённой коже, словно не могли отпустить.

— Чёрт… — хрипло выдохнул он, голос низкий и надломленный. — Ты дочь моего лучшего друга.

Аглая стояла перед ним, сбитая, горячая, с дрожащими пальцами и распухшими от поцелуя губами. Ей следовало испугаться его грубости, его срыва, этой почти звериной злости на самого себя. Но она чувствовала только одно: он хотел её. Не образ, не фантазию, не запрещённую мысль. Её.

— Это единственная причина, по которой вы ещё держитесь, — сказала она.

Гордей поднял глаза. В них больше не было холода.

— Не проверяй это.

— Почему?

Он медленно выпрямился и сделал шаг назад, возвращая между ними воздух. Слишком мало воздуха. Слишком поздно.

— Потому что если я перестану держаться, Аглая, ты уже не сможешь сделать вид, что просто хотела доказать свою взрослость.

Она поправила юбку, не отводя от него взгляда.

— А если я давно ничего не доказываю?

В кабинете снова стало тихо. За окном горел ночной город, на полу лежали документы, из-за которых она впервые за долгое время почувствовала надежду, а между ними стояло то, что уже нельзя было назвать делом.

Гордей наклонился, поднял упавшую папку и положил её на стол с почти болезненной аккуратностью.

— Я отвезу тебя домой.

— Вы боитесь остаться со мной ещё на пять минут?

— Да.

Ответ был таким честным, что Аглая замолчала.

Он взял пиджак, открыл дверь кабинета и остановился, не глядя на неё.

— Идём.

Аглая прошла мимо него в коридор. На секунду её плечо почти коснулось его груди, и оба замерли, но Гордей не позволил себе даже этого случайного касания. Только закрыл дверь за ними и пошёл рядом, холодный, собранный, безупречный.