Два друга моего отца

Глава 5

Первая встреча по делу проходила в переговорной Гордея, где всё было создано для того, чтобы люди говорили правду быстрее, чем собирались. Длинный тёмный стол, кожаные кресла, стеклянная стена с видом на серый город, вода в тонких стаканах, папки, разложенные с пугающей точностью. Аглая сидела между Гордеем и Савелием и чувствовала себя не защищённой, а окружённой.

С одной стороны был Гордей: холодный, собранный, безупречный в тёмном костюме, с ручкой в пальцах и взглядом человека, который умеет заставить чужую ложь треснуть по швам. Он говорил мало, но каждое слово ложилось на стол как документ, который потом уже невозможно отозвать. С другой стороны сидел Савелий, совсем другой: широкоплечий, мрачный, с закатанными рукавами и тяжёлыми руками на подлокотниках кресла. Он почти не участвовал в юридической части, но стоило кому-то из присутствующих задержать взгляд на Аглае слишком долго, как воздух возле него темнел.

Аглая старалась слушать, запоминать и не показывать, как сильно её выбивает из равновесия их близость. Формально они оба помогали ей вернуть бизнес. Гордей задавал вопросы, Савелий контролировал безопасность, она должна была быть благодарной, собранной и взрослой. На деле каждый её вдох будто становился частью какого-то другого, запретного процесса. Когда она наклонялась к документам, Гордей чуть сдвигал папку ближе, чтобы ей не пришлось тянуться. Когда она откидывалась на спинку кресла, Савелий едва заметно менял положение, словно закрывал её от чужих глаз плечом.

На встрече присутствовали два юриста со стороны бывшего партнёра, бухгалтер, молчаливая женщина из банка и мужчина средних лет, которого Аглая помнила по Москве как одного из тех, кто улыбался ей слишком снисходительно. Он снова улыбался. Смотрел на неё так, будто заранее знал, что молодая девушка не выдержит давления и начнёт путаться в датах, подписях и деньгах.

— Аглая Игоревна, — сказал он, листая распечатки, — вы утверждаете, что концепция бренда принадлежала вам, но юридически многое оформлялось не на вас. Вы ведь понимали, что подписываете?

Вопрос был задан мягко, почти сочувственно, и от этого стал ещё грязнее. Аглая почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна стыда, но не успела дать ей расправиться. Гордей положил ладонь на стол рядом с её документами. Не коснулся её, не вмешался за неё, только дал опору своим присутствием.

— Отвечай по факту, — сказал он спокойно. — Не оправдывайся.

Аглая выдохнула и посмотрела прямо на мужчину напротив.

— Я понимала, что подписываю документы для запуска проекта. Я не знала, что часть прав уже выводят из-под моего контроля. Если вы хотите спросить, доверяла ли я человеку, с которым жила и работала, да, доверяла. Если хотите спросить, было ли это ошибкой, да, было. Но ошибка в доверии не делает чужое присвоение законным.

В переговорной стало тихо. Гордей не повернулся к ней, но она заметила, как его пальцы чуть сжались на ручке. Савелий, наоборот, посмотрел открыто, тяжело и так гордо, что у Аглаи на секунду перехватило дыхание. Ей вдруг захотелось не плакать, не прятаться, не оправдываться, а продолжать говорить, потому что рядом с этими двумя мужчинами её голос звучал увереннее.

Дальше встреча шла жёстче. Гордей разбирал договоры, вытаскивал несостыковки, спокойно указывал на даты, которые не могли совпадать случайно. Его голос оставался ровным, но чем спокойнее он был, тем заметнее нервничали остальные. Савелий почти не двигался, однако каждый раз, когда кто-то пытался говорить с Аглаей свысока, его взгляд становился таким, что человек быстро вспоминал о документах и переставал смотреть на её губы.

К концу второго часа стало понятно: дело можно было тянуть. Можно было пачкать её репутацию, спорить, давить на возраст, на личные отношения, на её неопытность, но уже нельзя было делать вид, будто она пришла с пустыми руками. Гордей закрыл папку последним движением и произнёс:

— На сегодня достаточно. Следующая встреча будет уже с полным пакетом требований с нашей стороны.

Он сказал «нашей», и Аглая почему-то услышала в этом больше, чем юридическую формальность.

Когда люди начали выходить из переговорной, Савелий поднялся первым и занял место у двери. Не демонстративно, но так, что каждый проходил мимо него чуть быстрее. Гордей остался у стола, собирая документы, и Аглая задержалась рядом, хотя могла уйти вместе со всеми. После напряжения встречи её тело ещё дрожало изнутри, но это была уже не слабость, а остаток выброса, похожего на жар после слишком долгого бега.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Гордей поднял глаза.

— За что?

— За то, что не говорили вместо меня.

Он несколько секунд смотрел на неё, и холод в его лице стал мягче, хотя ни одна черта почти не изменилась.

— Ты сама справилась.

Эта фраза попала точнее любой похвалы. Аглая шагнула ближе, не думая, как это выглядит. Просто захотела сделать что-то человеческое, тёплое, настоящее после двух часов, где каждое слово приходилось держать как оружие. Она поднялась на носки и коснулась губами его щеки.

Это должно было быть быстрым благодарным жестом. Почти семейным. Почти безопасным.

Но безопасного не получилось.

Гордей замер. Его кожа была тёплой, гладкой после бритья, пахла дорогим парфюмом и чем-то едва горьким, что с утра преследовало её в машине и кабинете. Аглая задержалась на долю секунды дольше, чем следовало. Её губы скользнули слишком близко к уголку его рта, почти задели его, почти превратили благодарность в поцелуй. Она почувствовала, как он перестал дышать, и это маленькое мужское молчание ударило сильнее прикосновения.

Гордей не коснулся её руками. Только чуть повернул голову, будто мог перехватить её губы, если бы позволил себе одно-единственное движение. Их лица оказались так близко, что Аглая увидела тёмную точку в его радужке, тонкую складку у рта, напряжение в челюсти. Ещё миллиметр, и вся переговорная, все документы, все правила перестали бы существовать.

Но за дверью стоял Савелий.

Аглая почувствовала его взгляд раньше, чем обернулась. Тяжёлый, злой, горячий, как ладонь на затылке. Гордей тоже почувствовал. Он резко выпрямился, и между ними снова появилась дистанция, но она уже ничего не спасала. Аглая увидела Савелия в дверях: неподвижного, тёмного, с лицом человека, который только что понял, что ревность не собирается спрашивать у него разрешения.

— Аглая, — сказал он. — Пора.

Голос был ровный, но в нём не осталось ни капли мягкости.