Это наш мир

И никто не мог объяснить им, что произошло.

И тут на барже открылся филиал ада.

Психоз вообще заразен. А когда он накрывает большую толпу, и некому остановить его, по убойной мощи он превращается в верховой пожар в сухом сосняке. Бар взяли штурмом — три бармена особо не сопротивлялись, понимая, что это бесполезно — и опустошили. Торговые автоматы разгрохали в минуту. Мармелад и пряники с каннабисом были истреблены ещё быстрее. Некоторые гости вечеринки принесли с собой вкусные таблеточки, от которых немного срывает крышу — конечно, они пошли в ход, и у дегустаторов не только сорвало крышу, но у кого-то треснул и фундамент.

От ужаса — хотя ничего по-настоящему ужасного пока не произошло — люди сходили с ума. И им не нужны были никакие психоделические прикормки. Высокая флегматичная девушка, которая пришла одна и ни с кем не разговаривала, взяла бутылку чинзано, с неженской силой разбила её об голову незнакомого парня, а потом всадила осколок себе в горло. Кто-то рыдал, кто-то лежал без движения, кто-то трахался с незнакомыми людьми, а потом случайные любовники и любовницы резали друг друга бутылочными осколками или вместе бросались в океан. Немногие сохранили остатки здравого рассудка — насколько это было возможно — и просто, прижавшись друг к другу, ждали… непонятно чего. Что этот бедлам закончится так же неожиданно, или откроется какая-то спасительная лазейка, или…

Внезапно раздался жуткий скрежет, всех встряхнуло, а потом баржа и буксир начали тонуть.

Не зная фарватера, капитан Немо эпично посадил баржу и буксир на риф. Обезумевшее стадо взвыло и хаотично полезло на задравшийся левый борт, но перед лицом реальной угрозы все разом протрезвели и пришли в себя. Баржа и буксир ушли в чужой океан на метр-полтора, а потом погружение остановилось — земные лоханки прочно сели на иномирные подводные скалы.

До утра пассажиры дискотечной баржи, дрожа, смотрели на пугающе-чужой океан и жуткое трёхлунное небо, а когда ночная темень начала выцветать под лучами солнца, все один за другим забылись тяжёлым обморочным сном. Не спали человек десять, в их числе — капитан Немо и его старший помощник, он же механик и старший матрос, Кароль Лукаш. Рация пережила все испытания, и капитан не оставлял попыток связаться «хоть с Господом Богом, хоть с водяным, хоть с Летучим Голландцем».

Тем временем солнце поднялось над океаном и разбудило злополучных путешественников. Рейверы поднимались, мучимые похмельем, и с тоской смотрели на безбрежную синь океана, осознавая, что вчерашний кошмар им не привиделся. Излишества минувшей ночи вызвали мучительную жажду. В баре имелось пять девятнадцатилитровых бутылок для кулера, но и они были бы в момент растрачены похмельными тусовщиками, если бы не вмешалась морская хунта в лице капитана, помощника и бармена. Хунта объявила, что водный ресурс будет под жёстким контролем, а те, кому не нравится, могут сей же час отчалить куда глаза глядят. Рэйверы поорали, но в словах главаря хунты был резон, поэтому свалки удалось избежать. Пассажиры получили по сто миллилитров воды. Вместе с экипажем, на дунайском «Титанике» было триста двадцать девять человек, так что водный ресурс сразу уменьшился на треть.

После скудного завтрака, состоявшего из ста грамм чистой воды, стали решать — вернее, орать, ругаться и истерить — что делать дальше.

Связаться с родственниками, друзьями и службами спасения никому не удалось — не помогала даже полная перезагрузка телефонов. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась безбрежная синь, но в нескольких километрах виднелось что-то вроде островка. На буксире имелась шлюпка с вёслами и электромотором, и какой-то парень («Ханс, кажется, датчанин, а может, голландец») изъявил желание отправиться на разведку. От напарника он отказался: лишний человек — просто лишняя нагрузка на аккумулятор, а он ходил на вёслах, под парусом и с мотором сколько себя помнит. Он сел в шлюпку, заложил вираж и унёсся к еле видимым островкам.

И их осталось триста двадцать восемь.

Все, даже самые наивные и беспечные, понимали: если ничего не изменится — в ближайшие несколько дней им светит смерть от голода и жажды. Но океанские волны так мирно поплёскивали, так весело играли на них солнечные зайчики, что страх, тоска и тревога отступали. Народ постепенно оттаивал, осторожно знакомились с полузнакомыми. Наводили мосты. Многим было стыдно за прошлую ночь, когда, поддавшись массовому психозу, подрались с лучшими друзьями или изменили любимым с кем попало. Но это были нормальные человеческие чувства, а не всеобщая пляска святого Витта. Кто-то первым предложил искупаться в океане, и через минуту половина дискотеки, кто полностью одетые, кто голышом, плескались в тёплых ласковых волнах.

Веселье длилось минут пять или около того. Какой-то парень заметил зловещий треугольник, стремительно режущий волны, и даже успел крикнуть — «Shark!» А вот увернуться от океанского хищника он не успел. Акула перекусила его пополам, и он со страшным криком скрылся под водой.

— У этой грёбаной акулы были лапы… — говорила девушка, которая подарила нам парео. — Такие, с ластами. Я видела. Это глюк, верно? Я в ту ночь пила совсем немного и ничем не упарывалась.

— Это — не глюк, — сказала Элис.

— Это галурцгай, — добавил я. — В здешних морях водятся такие твари — что-то среднее между акулой, гигантским тритоном и ящером. Так что не бойся, спасительница, — ты в своём уме.

— Угу. Я счастлива, — сказала «спасительница».

После такого купаться в тёплом морьке всем как-то разом расхотелось, да и настроение ушло в глубокий минус. Остаток дня все просидели в бездействии — не хотелось даже разговаривать. Никто не знал, что происходит и что делать. Ханс, уплывший утром, не возвращался. Вечером хунта снова раздавала воду — и в этот раз выдали триста двадцать пять порций. Одна девушка умерла — сердце не выдержало стресса — и кто-то ещё просто исчез.

Ночью в небо выкатились три ярких луны, и всю ночь на барже никто не спал: все с ужасом смотрели на океан, откуда в любой момент могли полезть хищные твари, от которых не защититься. Под утро усталость взяла своё, и все начали засыпать… чтобы проснуться от крика.

Кричал парень, которого заживо жрали и рвали на части какие-то человекоподобные твари — низкорослые и тощие.