Страница 65 из 93
Здесь стоял посёлок, в который они когда-то пришли из леса, нагие и бездумные. Здесь их приняли и научили всему, сделали из пйеза — людьми. Здесь кипела жизнь, тут строили дома из дигуна и тростника, пряли и ткали ортику, выделывали из неё немудрящую одежду, охотники и рыболовы возвращались сюда с добычей, здесь пировали и плясали, весело и беззаботно трахались, сражались с чудовищами, провожали ушедших в лес и приводили из леса новых пйеза, чтобы воспитать их.
И вот теперь всё кончилось.
Они никогда не вернутся сюда, и посёлок перестанет существовать. Лес захватит клочок земли, который когда-то люди отвоевали у него и так ловко приспособили для незамысловатой, но по-своему удобной и приятной жизни. Изгородь, которую некому подновлять и защищать, не удержит захватчиков из леса, дома сгниют и рухнут, буйная тропическая растительность затопит утоптанную площадку между домами, и через несколько земных лет уже никто не догадается, что здесь когда-то жили люди…
Я знал, что такое случалось и в нашей земной истории. Я гонял на скутере по дорогам среди полей, захваченных борщевиком, по заросшим улицам деревень, помеченных на карте «нежил.». Я лазал по разрушенному особняку господ Обнинских в Обнинске и видел обои, помнившие Шаляпина. И ещё я знал, что многие великие государства древности исчезли без следа. Сгинули слава и доблесть, интриги и предательство царедворцев, горе родителей, чьих детей забрали в рабство за долги, и безумная радость жён, дождавшихся мужей с войны; великие города развеялись пылью, а от гордых легенд остались невнятные сказки. От держав, которых считали Сердцем Мира, сохранились оплывшие курганы, куча керамических черепков, на которых едва виднеется некогда священный узор, облупленные фрески на развалинах да несколько поеденных зеленью бронзовых мечей.
Но здесь и сейчас я своими глазами видел смерть поселения, которое навсегда оставляют последние жители. Это было жутко.
— Нам везёт сегодня, — прервал мои тоскливые умствования Тормино. — Хороший ветер с севера. Мы пойдём по прямой, как шли сюда, и, если нам ещё больше повезёт, будем дома дня за три.
* * *
Ветер свистел в снастях и лихо раздувал просмолёный парус, поплавки бодро резали воду, океан добродушно покачивал плавучую скорлупку с угнездившимися на ней сухопутными, солнечные зайчики скакали по волнам. Берег пропал из виду и лишь изредка напоминал о себе мутной зелёной полоской на востоке.
Шесть спасённых девушек улеглись на палубе и спали, да и мы расслабленно валялись, изредка перебрасываясь словами.
— Аррута…
Я повернулся на шёпот. Рядом сидела Элис.
— А куда мы идём?
— В Новую Каледонию, — не моргнув глазом, ответил я. — Там мы с тобой сдадимся французским жандармам.
Элис посмотрела на меня безумными глазами — наверное, на мгновение поверила. Но вовремя сообразила, что это прикол. Наверное, не самый уместный и удачный в сложившейся ситуации.
— Верю, — спокойно сказала она. — А на самом деле…
— В нашу деревню. Называется Гнездо летучей росомахи. Такая же деревня, как та, откуда мы ушли. Правда, там все живы и не страдают лунатизмом…
— Я догадалась. Мне только не по себе, что я не вижу берег. Ты уверен, что этот парень правильно проложил курс? Я не собираюсь болтаться по океану полгода и тянуть жребий, кого сегодня съедим.
— Уверен, — сказал я. — У этих ребят навигатор в голове. Знаешь, Элис, расисты девятнадцатого века, Dead White Males, были правы: дикари, неиспорченные дети природы, мыслят не так, как цивилизованные люди. Учёные и миссионеры, которые общались с племенами каменного века, австралийскими аборигенами или какими-нибудь пираха или яномами, замечали, что этих ребят очень трудно, почти невозможно научить читать, писать, считать по-нашему. Им даже арифметика недоступна. Они не считают числами, как мы. Few — пять и меньше, lil mob — меньше десяти, big mob — больше десяти. А знаешь, почему? Потому что им не нужны всякие абстракции. У них голова заполнена другим, тем, что действительно необходимо в их мире. Они наизусть знают повадки животных, съедобные и ядовитые растения, читают следы, как мы книгу. Они чувствуют время без часов. Они без карты и GPS пройдут по незнакомой дороге и придут куда надо. Мы сюда шли по открытому морю, и берега не было видно, но прошли от одной деревни до другой как ниточке…
Элис слушала мою лекцию с недоверчивой миной, но, кажется, я развеял её опасения.
— Понимаешь? — спросил я на местном языке.
— Немного, — ответила она. — Ветер… дорога… деревня, быстро, да?
— Да. — Я улыбнулся, притянул Элис и поцеловал. — Хорошо говоришь.
— Чёрта с два хорошо, — она перешла на более понятный ей английский. — Я сломала язык и мозги с этой (непонятное слово, которое можно понять как «тарабарщина»). Если мне всю жизнь придётся говорить на этом недоязыке, лучше утопи меня сейчас.
— Лучше я утоплю тебя в сперме, когда мы ступим на твёрдый берег.
Элис улыбнулась.
— Ты можешь думать о чём-то ещё?
— Когда ты рядом — нет. Элис, кажется, я влюбился первый раз в жизни.
Говоря это, мужчины обычно врут, но я говорил искренне. Почти. Мне случалось влюбляться и раньше, но это было либо в раннепубертатном возрасте, когда поцелуй «с языком» возбуждает до поллюции, либо это была односторонняя любовь, френдзона, как с лонгбордисткой.
Щёки ирландочки тронул лёгкий румянец.
— Ну, ты тоже мне нравишься. Забавный парнишка… — Она улыбнулась, и вдруг улыбка перешла в страдальческий оскал.
— Что-то не так?
— Голова заболела… — прошептала ирландочка. — И зубы… И в ушах… м-м-м, проклятье, ЧТО, МАТЬ ВАШУ, ВО ИМЯ СРАКИ САТАНЫ, ТУТ ПРОИСХОДИТ?
От её вопля встрепенулись все.
Кроме одной из девушек, которых мы вывезли из Девяти ручьёв. Она оставалась лежать, и её голова покачивалась в такт колыханиям палубы.
Я бросился к ней и перевернул её на спину.
Она была мертва. Из уголков рта, из носа, ушей и глаз ещё сочилась тёмная кровь.