Злой рай

А вечером снова был пир и пляски, только в бубен колотил уже другой парень, потому что прежний ударник погиб вчера. Племя веселилось, ведь каждый день мог стать последним. Хищная тварь встретится в лесу или в море, упадёт с неба или вломится в посёлок. И жилистые косматые парни с весёлыми оскалами встретят её стрелами, копьями и топорами, будут хрустеть кости и литься кровь, и кто-то из нас не встанет после боя. Вернётся в Лес, который даёт и забирает жизнь.

А сейчас наша жизнь принадлежит нам, и мы танцуем под тремя лунами…

…Тьма нахлынула так быстро, словно на небе задёрнули занавеску. Я успел подумать, что надвигается местный рагнарёк, но это была всего лишь дождевая туча.

Небо перечеркнула ветвистая голубая молния, и сразу же грянул оглушительный гром. Следом на нас обрушилась стена дождя, встреченная визгом и хохотом. Костёр негодующе шипел, фыркал и пускал клубы дыма; кто-то принёс бамбуковый «стакан» и поспешно нагрёб туда углей, пока те не промокли насквозь. Остальные продолжали скакать без музыки. Мокрая и голая Аугрди верещала и хохотала в моих объятиях, в небе вспыхивала рваная трещина и грохотали раскаты, нас хлестали холодные колкие дождевые струи, и это всё вызывало дичайшее возбуждение. Казалось, я трахал саму природу этого мира — жестокую, щедрую и распутную, не ведающую пределов ни в наслаждении, ни в убийстве.

Дождь иссяк, и мало-помалу иссякло беснование на земле. Мокрые и продрогшие, мы собрались у очага, принесли сухих дров, устроили подстилку, на которые высыпали угли из почти прогоревшего «стакана», а сверху сделали «шалашик». Несколько минут колдования над еле живым огнём дали свои плоды: сквозь ветки закурился бойкий дымок, подсвеченный розовым, потом наружу высунулся один язычок пламени, за ним — ещё и ещё, и вскоре костёр разгорелся с прежней силой. Сырые дрова, занявшись, горели особенно яростно и стреляли углями.

В эту ночь с нами плясали стихии — огонь и вода, воздух и земля. И я понял, что мне не страшно будет снова и снова идти в бой против кошмарных порождений леса и моря. Со мной будут мои новые сородичи, а в бою мы станем языками всепожирающего пламени, изменчивыми волнами, ветром, который не ухватить, и землёй, которую не поднять. А если я погибну — я просто стану лесом и буду жить в деревьях, травах и лесных тварях. Мои тело и сознание растворятся, но не угаснут, а продолжат жить под солнцем и тремя лунами.

Кажется, я говорил это вслух и по-русски, потому что девушка, которая дремала рядом со мной на ложе, заворочалась и малость встревоженным голоском спросила, что случилось.

Услышав голос, я сообразил, что не помню, как её зовут.

— Всё хорошо. Спи, милая, — примирительно сказал я.

Девушка вздохнула, прижалась ко мне мягким местом и вскоре заснула. Заснул и я, вдыхая аромат её волос.

* * *

— Бей, Аррута! Того, кто победит, Эдименс и Альдати залижут до звёзд в глазах!

Могли бы и не напоминать. Две фигуристые нимфы, одетые только в венки и невинность (ладно, насчёт невинности была злая шутка), стояли рядом, покачивали бёдрами, мимолётно касались себя и друг друга, стреляли глазками и проводили язычками по губам.

Я раскрутил верёвочную пращу, камешек вылетел и снова шлёпнулся в голову эренсуга — рукокрылого ящера, который вчера гонял народ по заливу. Любителям купания пришлось похлебать солёной воды, пока дракон не поймал пару стрел в незащищённое чешуёй брюхо и не шлёпнулся в воду.

Теперь его шкура сушилась на распялках, а в голову метали камни из пращи. Я выходил третий раз — половина участников отсеялась на первом круге — и снова попал.

Зрители, соперники действующие и соперники проигравшие радостно взвыли. Впрочем, так приветствовали удачное попадание каждого игрока.

Я отдал пращу Тормино и отошёл в круг зрителей, по дороге щипнув обеих призовых девиц. Альдати шлёпнула меня по руке, Эдименс показала язык.

…Вообще пращи здесь были не в чести, о чём я немного пожалел: в своём прошлом мире я неплохо умел с этим первобытным чудо-оружием. Во всяком случае, мои камни летели в сторону цели, а не куда попало, и даже попадали — правда, не всегда. В мире Троелуния пращу использовали преимущественно для развлечения. Что объяснимо: в джунглях камни под ногами не валяются, таскать с собой запас — задолбаешься, а раскручивать пращу в чащобе неудобно. Но и на открытом пространстве от неё проку немного: люди с людьми тут не воюют, а против лесных и морских крупных зверей, которых добывают местные жители, или чудовищ, от которых они отбиваются, праща не годится. Лучше работают лук и стрелы, а на короткой дистанции — копья и топоры.

Луки, кстати, офигенно мощные, когда я первый раз попробовал растянуть его, то едва не зафейлил: по ощущениям было как две полуторапудовые гири, может, чуть меньше. Интересно, догадались ли мои соплеменники,что я держу в руках лук (настоящий, а не детскую игрушку) хорошо если пятый раз в жизни? Но сумел не обделаться — уже достижение, а за месяц я немного поднял уровень.

Да, с той ночи, как я плюхнулся с сапборда в речку Москва и вынырнул в здешнем океане, уже прошло больше месяца. Точнее сказать не могу: я считал дни до тридцать пятого, потом сбился. Я уже давно — полноправный член племени, у меня на плече поджила татуировка — три переплетённых кольца. Мне её накололи осколком раковины через три дня после той битвы с кморами. Говорю «той», потому что через неделю, по нашему счёту, чудовища снова пожаловали к нам в гости, но их было меньше — всего два рыла, мы их убили, а среди нас не было даже поцарапанных… Язык я освоил пусть не в совершенстве, но, по крайней мере, понимаю почти всё и говорю свободно, хотя и не совсем правильно. Мои соплеменники принимают мою лингвистическую неполноценность снисходительно, если я ошибаюсь — спокойно поправят.