Злой рай

Оброненный кол я нашёл быстро: споткнулся об него и растянулся на земле. Вскочил я уже с колом в руках, а в следующий момент он смачно хряснул по «мячу для регби».

Кмор развернулся ко мне с жутким для такой туши проворством. Я увидел, что в нём торчит с десяток стрел, и он весь залит кровью от ударов копьями. Но он был жив и в свой кморский рай не собирался.

Я перехватил кол и ударил им, как пикой, целясь в пузо. Тварь отмахнула ручищей…

…а только бить вздвоенным уколом тебя, куча дерьма, не учили. Я пропустил его руку и смачно ткнул туда, где у людей находится солнечное сплетение.

В этот момент в тушу чудовища вонзилось несколько копий. Кмор подпрыгнул на месте, а потом безо всяких драматических эффектов бухнулся наземь. Его кривые подпорки конвульсивно задёргались — всё медленее и медленее.

Последний оставшийся в живых монстр (пятый куда-то сгинул, пока я ползал под стеной стрел) развернулся, доломал ограду и торопливо заковылял к лесу. Он был сильно изранен: в лунном свете туша казалась чёрной и блестела, как лакированная.

Парни бросились в погоню за отступающим противником, я подхватил свою верную оглоблю и бросился вместе с ними.

Вскоре четвёртый агрессор лежал на земле. Бойцы приветствовали его падение гортанными воплями, от которых кровь стыла в жилах.

Кто-то крепко тряхнул меня за плечи. Я обернулся и увидел Ксератана.

— Молодец, Аррута! — гаркнул он и добавил ещё несколько непонятных слов. — Завалил кмора один на один! Это не всякому даётся! — снова непонятный слова.

Соплеменники налетели на меня, как недавно на кмора, только что не тыкали копьями со всех сторон: облитые кровью, с дикими глазами, орущие сорванными глотками, они могли довести до инфаркта кого угодно. В первый момент я принял их восторги в свой адрес за жестокий розыгрыш, потому что в начале битвы я повёл себя, кажется, не особо героически. Но мне рассказали, что я очень удачно рубанул кмора в колено, так что тварь навалилась пузом на сломанную решётку, сама себе выпустила потроха, запуталась в наших инженерных заграждениях и в бою уже не участвовала. Его добили, когда бой закончился.

Бойцы с диковатым, на грани истерики хохотом обсуждали сражение. Особенно неистовствовали те, кто сплёвывал собственную кровь да считал оставшиеся зубы, или баюкал сломанную руку, или оберегал помятые рёбра: смерть задела их, но промазала — что может быть веселее?

И им совершенно не портили настроение трупы четверых погибших соратников. Искорёженные, изломанные, с кровавым месивом вместо лиц, из которого дико таращились вывихнутые глаза, они лежали на земле в тех позах, в которых их застала последняя судорога.

Их подбирали и бережно несли в центр посёлка, где ещё горел костёр. В него подкинули дров, и приникшее пламя радостно встрепенулось. Убитых положили возле костра, и я с замиранием сердца ждал, что вот сейчас их, чего доброго, зажарят и сожрут, чтобы не расставаться с сородичами: я слыхал о таких «похоронах» у диких племён… К счастью, мои худшие ожидания не подтвердились. На центральной площади нас поджидали девушки. Услышав о нападении кморов, они тоже похватали кто топор, кто копьецо, и готовы были дорого продать жизни, если чудовища вдруг смогут пройти парней.

Не прошли. Поэтому девушки исступлённо обнимали и целовали своих защитников, не делая разницы между живыми и мёртвыми. Вайгу обнимала меня, а потом, опустившись на колени перед телом Леврузом с проломленным черепом, целовала его страшно измятое лицо и гладила перепачканные в крови волосы.

Девушки не плакали, встречая изуродованные трупы тех, кого горячо обнимали меньше часа назад. Но в их скромных поцелуях, отданных погибшим, было непередаваемое словами гордое и печальное величие. И в этот момент я понял, что их безбашенное распутство — это и есть настоящая любовь.

— А где Огадеан? — спросил кто-то.

— Да, Аррута! Он ведь был с тобой, так?