Злой рай

Я атаковал соседнюю тварь, но с непривычки и от нервов удар слажал, наконечник скользнул по перьям, не причинив птице никакого вреда. Птица гикнула и ударила меня задней лапой. Я отбил удар древком, поэтому керамбиты, заменяющие этой твари когти, не вывалили мои кишки на траву, а только оставили глубокие царапины на животе. В следующее мгновение птица долбанула меня клювом по голове.

Меня спасло то, что клюв у хищников не заточен на прямой удар, а предназначен вырывать куски мяса у врага или у добычи. Поэтому я остался жив и в сознании, хотя на мгновение ослеп от боли. Я покатился по земле. Копьё и топор полетели в разные стороны, я и не пытался их подхватить.

Вскочив, я увидел, что Тормино, у которого полголовы залито кровью, атакуют две с половиной твари. «Две с половиной» — потому что птица, которую мой напарник проткнул копьём, уже не была полноценным противником, но ещё держалась на ногах и грозно гикала. Две её здоровые товарки наскакивали на Тормино, то ударяя передними лапами, то пытаясь достать его клювом.

Я проворно оглянулся, подхватил топор — более привычное орудие — и бросился на выручку.

Два или три прыжка — и вот первая тварь на расстоянии удара. По оперённой спине бить опасно — топор может опять соскользнуть, как тогда копьё. Я извернулся и рубанул пташку в колено.

То есть это не колено, конечно, это сустав между цевкой и голенью, это скорее пятка, а у зверей это называется «скакательный сустав», а как эта хрень называется у птиц, пресмыкающихся и оперённых птицеящеров — да в душе не… не ведаю. Но удар вышел на пятёрочку, акцентированный и с проносом. Птичка как раз оперлась на лапку, когда в неё прилетел обсидиановый топор, кость хрустнула, и тварь с кеакньем и гиканьем свалилась на землю.

Эту можно забыть.

Я бросился на последнего здорового птицеящера. Тварь сама заметила меня и развернулась — и подставила бок Тормино. Весь облитый кровью, тёмный и блестящий, он из последних сил сделал выпад и проткнул пернатое чудище, как цыплёнка. «Кеа-кеа-ги-ги-ги!» — завопила тварь и рванулась. Тормино выронил копьё и опустился на колени. Я рубанул тварь по месту, где шея переходит в туловище, и на этот раз удачно: топор проломил перья и увяз в теле.

А в следующий момент мне крепко надрали задницу.

* * *

Тварь, которой я перерубил лапу и которую я вычеркнул из списка противников, с моим решением не согласилась. Она подползла ко мне на полутора ногах и рванула мне клювом левую ягодицу.

От боли и ужаса я заорал — вы бы тоже заорали, храбрые мои, не кривите хлебальники! — потому что был уверен, что мне оторвали полжопы, и покатился по земле. Топор я, разумеется, выпустил. Полутораногая птица неуклюже развернулась ко мне, грозно гигикая.

Хрен тебе!

Я вспомнил про карманный нож. Чтобы отцепить его от кармана и раскрыть, мне потребовалось одно мгновение. Столько же — чтобы перекатиться по земле и зайти в тыл полутораногой.

Больно-то как, мать твою! И левая нога плохо слушается!..

Я навалился на пернатую тушу и с наслаждением воткнул в неё нож. Рванул, расширяя рану, и снова откатился.

И оказался прямо перед тварью, которую в начале боя ударил копьём Тормино. Ящероптица пошатывалась, но подыхать не торопилась, и даже попыталась достать меня клювом — на удар ногами она не отваживалась. Я не без труда уклонился, повтори манёвр с выходом во фланг и в тыл и ударил ножом в брюхо.

— Кеа-а-а! — обиженно заорала ящероптица… развернулась и заковыляла прочь, волоча кишки по траве.

— Курва бессмертная… — прохрипел я и огляделся.

Мы одержали решительную победу. Тормино добил двух подранков и подошёл ко мне.

Выглядел он жутко. Чёртовы ящероптицы исполосовали его, как неки когтеточку, он был с головы до ног залит кровью — своей и птичьей. Длинные волосы висели тёмными косицами. Глаза дико сверкали с кровавой маски, в которую превратилось его лицо.

— Аррута… — просипел он и разразился речью. Судя по интонации, выражению лица и жестикуляции, он упрекал меня за неудачный удар, из-за которого ему пришлось биться с тремя кровожадными тварями.

Но вскоре он сменил гнев на милость, радостно оскалился, хлопнул меня по плечу, схватил за запстье и рывком помог подняться, говоря что-то одобрительное. Мол, мы их сделали, чувак!

Внезапно он снова помрачнел. Вспомнил, из-за чего, точнее, из-за кого мы рисковали жизнями.

Прихрамывая, мы подошли к растерзанному птицеящерами телу.

Это была девушка: обнажённая, с абсолютно белой, лишённой загара кожей и без единого волоска на теле. Довольно красивая… насколько можно судить по тому, что оставили от неё птицы. Правое плечо у неё было растерзано до кости, с правой стороны лица содрана кожа, вместо глаза зияла залитая кровью глазница. Живот был растерзан, и обрывки внутренностей валялись вокруг. Из бёдер были вырваны куски мышц, земля и трава на метр вокруг были бурые от крови.

И она ещё жила. Когда я неосторожно задел её ноги, из запёкшихся губ вырвалось тихое сипение.

Тормино что-то проговорил — тихо и печально.

Потом он опустился на одно колено, положил ладонь на лоб девушки.

А потом слитым движением достал из одного пенальчика на своей перевязи короткий обсидиановый нож и перерезал горло девушке от уха до уха.

Я слышал, как обсидиан скрежетнул по позвоночнику.

Из перерезанных артерий плеснулись остатки крови, истерзанное тело содрогнулось последний раз и замерло навсегда.

«Удар милосердия. Всё правильно, — подумал я. — С такими ранами она не выжила бы и в том мире. Даже если бы сюда спустился реанимационный вертолёт…»

Тормино встал с отсутствующим видом, молниеносно спрятал нож, две секунды поглядел на лицо неизвестной, которую мы не успели спасти, потом резко отвернулся.

— Что с тобой? — спросил он.

— Что?

Тормино произнёс несколько слов, из которых я уловил только слово «нога».

Я жестом показал на птицу, а потом на пострадавшее место. Мой напарник оценил масштабы трагедии,, хмыкнул и велел — наполовину словами, наполовину жестами — снимать штаны.