Злой рай

Зелёный ад показывает зубы

Я с трудом подавил желание оглянуться на хижины посёлка (такие хрупкие, но такие надёжные и свои…), и лес поглотил нас.

С непривычки в лесу показалось душно: в тёплом, влажном и вонючем воздухе как будто вовсе не было кислорода. Я шумно вздыхал, как опереточный влюблённый, и моментально покрылся испариной, а Тормино шёл, как ни в чём не бывало.

Мы взяли по топору с обсидиановым лезвием, по рогатине, наконечники которых тоже были сделаны из чёрного вулканического стекла, ещё я тащил моток тонкого каната, а Тормино — что-то вроде берендейки, которые носили в средневековье стрельцы: толсто сплетёную верёвку через плечо, к которой были привешены пять трубочек-пенальчиков. Их назначение было мне неизвестно, а спросить о нём мешал языковой барьер.

Тормино шёл почти голый, в одной набедренной повязке, и босой: обуви аборигены не знали вообще, точно хоббиты. Я пожалел об оставленных в прошлом мире куртке и кроссовках и предвкушал знакомство со жгучими листьями и шипами, длиной в дюймовый гвоздь и такими же твёрдыми. Но я, кажется, переоценил негостеприимство местных джунглей и вообще тяготы лесной экспедиции. До зарослей бамбука мы дошли, по моим ощущениям, за полчаса, и за это время я только ободрал левое плечо об колючую лиану. Я быстро усвоил правила безопасного перемещения по лесу: идти за своим ведущим след в след, не трогать ничего из того, что не трогает он, не забывать смотреть по сторонам…

…и поменьше дёргаться.

Я и не дёргался. Даже когда прошёл мимо посеревшего от сырости черепа какой-то твари, с компактным мозговым отделом, но с челюстью длиной с мою руку, а клыками — длиной с ладонь. Даже когда передо мной полуметровая буро-зелёная сколопендра взбежала по дереву и схватила притаившегося в развилке мелкого зверька. Зверёк истошно завопил и попытался вырваться, но упал с дерева на землю, увлекая за собой членистоногую тварь. Сколопендра обвилась вокруг жертвы. Между буро-зелёными суставчатыми петлями её тела выступила ярко-алая кровь зверька.

Тормино остановился и с усмешкой посмотрел на возню сколопендры и её жертвы. Понятно: он таких трагедий повидал немеряно…

— Оррета, Аррута, — скаламбурил он, и мы пошли дальше, провожаемые воплями зверька

Местность стала незаметно понижаться — как я потом узнал, мы приближались к речке с топкими болотистыми берегами. Нам стали попадаться отдельные бамбуки, потом их стало всё больше, наконец перед нами стояла зелёная стена суставчатых стеблей. Выглядело крипово: как будто мы уменьшились в размерах, как Карик и Валя, хлебнувшие вместо кротовухи енотовки, и бродим в зарослях пырея и тимофеевки.

Но Тормино не смотрел советской фантастики, а потому критически осмотрел бамбук, выбрал подходящий ствол, взмахнул топором и в несколько ударов срубил его. Тридцатиметровая мачта пошатнулась, ненадолго задержалась, зацепившись листьями за соседние стебли, снова пошатнулась и опять зацепилась. Мы с Таормино подхватили его за комель и потащили в сторону.

Вскоре гигантский стебель лежал на земле. До половины он был одревесневшим, с середины жёлтый цвет переходил в зелёный, а ближе к верхушке в сочленениях появлялись мутовки листьев, напоминающих листья осоки, только во много раз увеличенные. Мы в два топора разделали ствол на отрезки по пять-семь метров, зелёную верхушку Тормино очистил от листьев.

— Тсикуат, Аррута, — распорядился Тормино, показывая на следующий стебель.

Понимая, что сейчас я прохожу очередной экзамен на пригодность к кайнозойской жизни, я взмахнул топором и ударил по стволу.

Бамбучина пружинила, рубить обсидиановым топором было непривычно, но я справился — ну, разве что у меня ушло на три удара больше, чем у Тормино.

А вы, курвы, думали, что зумеры московские умеют только пальчиками по тачскрину водить? Мы ещё научим здешних троглодитов убивать мамонтов каменными топорами!..

(Найти бы ещё мамонта...)

Мы свалили ещё два стебля, разрубили их, как первый, собрали из получившихся брёвен устрашающих размеров вязанку, взвалили на плечи и понесли.

Обратная дорога заняла больше времени: маневрировать в зарослях с вязанкой семиметровых бамбуковых брёвен было всё-таки трудновато. Но Тормино, видимо, не раз топал по этому маршруту, потому что безошибочно угадывал, куда шагнуть, чтобы нашу ношу не заклинило между деревьями.

Мы дотопали до посёлка, там развязали верёвки, и трое парней принялись перетаскивать бамбучины под навес на просушку. Мы же пошли обратно, за остатками брёвен.

Мы прошли уже знакомой дорогой к зарослям бамбука, и тут я понял, что копья для здешних дровосеков — больше, чем лишняя тяжесть.

Нам оставалось дойти до брёвен несколько шагов, как откуда-то слева издалека послышался жуткий крик.

В нём звучали нестерпимое страдание и ужас.

И непонимание. Так кричит младенец, которому больно, но он не знает, что с ним происходит.

Не сговариваясь, мы бросились туда.

* * *

Нам и в голову не пришло, что неведомый враг может быть сильнее нас обоих вместе взятых. Мы слышали крик, переходящий в визг, который вблизи немилосердно сверлил бы уши, и бежали на помощь. Потому что кричал человек.

Мы мчались, как ужаленные, скакали через коряги — но всё равно опоздали.

В траве лежала бело-кровавая куча, в которой угадывалось человеческое тело. А над ним стояли три твари.

Они напоминали помесь страусов и тиранозавров, ростом два метра от земли до макушки, покрыты чёрными перьями, с короткими крылышками вместо передних лап, с крупными головами на мощных недлинных шеях, с вытянутыми крючковатыми клювами, как у грифов. Они переступали над телом с ноги на ноги и озабоченно переговаривались: го-го-го, ги-ги-ги! Одна тварь гогокнула, наклонилась и вырвала из тела жертвы кровавый кусок. Человек издал не болезненный, а какой-то досадливый стон. Видно, у него — или у неё — уже не оставалось сил не то что сопротивляться, но даже кричать. Тварь, запрокидывая клювастую башку, стала заглатывать длинный обрывок кровавого мяса.

Тормино гортанно заорал и кинулся на тварей.

(«Что он творит, они же нас…»)

Копьё с треском пробило перья и глубоко вошло в грудь ближайшей птицы. Птица заорала — «Кеааа!» — и попыталась напрыгнуть на врага, выставив вперёд когтистые лапы. Тормино, не выпуская оружия, отпрянул в сторону; птица не удержала равновесия и повалилась…