Злой рай

Я изобразил понимающую улыбку, хотя не понял ничего, и покинул «текстильную мастерскую».

Идти в тесных джинсах отчего-то стало трудно.

Хм. А ведь лысая милашка не только обходится без одежды — у неё не было ни клыкастых бус, ни татуировки. А вот это интересно. То, что у цивилизованных людей — бижутерия и татушки, которые легко набить и легко свести, для дикарей — обереги от злых духов и знак принадлежности к племени. Точнее, к его полноправной части, к совершеннолетним, посвящённым сородичам. Странненькая девица, которая расхаживает голышом и без оберегов, очевидно, не является по здешним правилам взрослой. Хотя по возрасту она не отличается от ткачихи, своей наставницы. Во всяком случае, внешне…

Тут же нет детей, неожиданно сообразил я. Вообще! Ни младенцев, ни малышей, ни ребят школьного, по нашим меркам, возраста, ни подростков. Нет и стариков, и среднего возраста. Дичь какая-то. Тут что, случился мор, который извёл всех, кроме парней и девчонок восемнадцати-двадцати лет? Или эта деревня — форпост на фронтире, где живут и несут дозор молодые сильные воины? Тогда где-то должна быть «метрополия», в которой остались более слабые члены племени… Надо будет разузнать… когда подучу местное наречие.

Плохо живётся этнографу поневоле, Миклухе-Маклаю, без знания языка. Сиськи, нож и парус — пока мой словарный запас скуден даже для простой бытовой беседы, не говоря уж о местной космогонии, географии и политическом устройстве.

Размышляя о странностях здешней жизни, я забрёл на околицу деревни. На полсотни шагов от стен домов вся растительность была безжалостно срезана, вырвана и вытоптана. А чуть поодаль от домов я увидел странное нагромождение из бамбуковых реек, тянущееся вдоль опушки, назначение которого понял не сразу.

Я подошёл ближе и понял: это были «рогатки». Не те, из которых советские хулиганы шарашили гравием, гайками и шариками от подшипника по школьным стёклам, а полевые заграждения. Колья крест-накрест, закреплённые вдоль продольных брёвен. Фортификация простая, но эффективная: такие рогатки, я читал, спасли Петра I в несчастливом Прутском походе.

Два ряда «рогаток» тянулись вдоль опушки, отгораживая деревню от леса. Среди ощетинившихся в сторону лжунглей наклонных кольев тут и там были вбиты в землю прямые колья, высотой метра два с половиной-три. Наверное, они должны были закрепить лёгкие подвижные рогатки на земле, не дать атакующим растащить и сдвинуть их.

Я мельком глянул на вертикальный кол в нескольких метрах от меня.

Мама дорогая!

Нет, мне не померещилось. На вершине кола скалился череп.

Если бы это был человеческий череп, я бы не так поразился. Но это был череп твари, которой не было места на старой земле, под моим прежним Солнцем. Голова неведомой зверушки напоминала не то яйцо, не то мяч для регби, и размером была как такой мяч. У черепа были непропорционально огромные глазницы, а челюсти, усаженные одинаковыми длинными кривыми зубами, слабо выдавались вперёд.

Подобные украшения висели на каждом вертикальном колу. Некоторые черепа напоминали бульдожьи: правда, это должны были быть бульдоги ростом с дога, два напоминали саблезубых тигров. Были черепа вроде орлиных — с крючковатыми клювами. От орлиных они отличались тем, что голову такого орла я унёс бы разве что в охапку. Не хотелось бы мне попасться на глаза такой милой птичке, когда она ищет пищу для своих пуховичков... Были черепа ящериц и змей — вернее, ящеров и змеев…

Черепов, похожих на человеческие, не было. Возможно, я не нашёл.

Здесь, где я стоял, пролегала граница между обжитым и чужим.

Я вспомнил рубцы на телах местных парней, и от весело зеленеющих джунглей повеяло древней жутью.

Эти ребята живут бок о бок со смертью. Смерть, многоликая и ненасытная, приходит из зелёного ада, окаймляющего посёлок, и требует дань.

И теперь мне придётся наравне с этими исчёрканными шрамами волосатыми варварами стоять против ужаса леса.

Ещё до того, как я научусь понимать их тарабарщину.