Злой рай

Высокий попытался заговорить со мной, но я не понял из его спича чуть менее, чем ничего.

— Прости, не понимаю. Я по-вашему пока немного знаю. Вот йавама, — сказал я, показывая на обсидиановый нож, который висел у него на поясе. — Ицасуа, — показал на море. — Въела, — показал на парус. Потом подумал, посмотрел на нашу новую подругу, которая с интересом прислушивалась к нашей беседе, показал на её выдающийся бюст и произнёс: — Титиак. Это пока всё, что я знаю

Девчонка хихикнула, высокий парень одобрительно ржанул и произнёс фразу, в которой несколько раз прозвучало слово «титиак» и ещё «изорат»: последнее, как я уже выучил, означало то самое развлечение, которым грудастая мореходка предавалась на острове со своими соплеменниками и со мной.

Кажется, худшие опасения не сбылись: меня принимают пусть не как своего, но не как опасного чужака или придурка. Тем временем вокруг нас собрались десятка три местных жителей. Тут были парни и девушки, если на наши деньги, студенческого возраста. Все были одинаково косматые, крепкие, поджарые, босые и загорелые. На парнях были просторные бриджи из светло-серой ткани, на девушках — недлинные платья из того же материала, напоминающие мешки из-под сахара. Многие ограничивались варварскими плавками из бечёвки и тряпицы, как у моих первых знакомцев — как парни, так и девушки. Некоторые носили широкополые шляпы, сплетённые из листьев тростника. На всех были кожаные пояса с привешенными обсидиановыми ножами, ожерелья из клыков, а на левом плече темнела татуировка — три переплетённых кольца. Отсыл к трём лунам, который осветили моё появление здесь, или что-то ещё сакральное — не знаю, но смотрится строго и красиво…

…И ни малейших признаков высокотехнологичной цивилизации. Кажется, даже варварскую обработку металлов в этом мире ещё не открыли.

Первобытные селяне рассматривали меня с интересном, но без злобы и страха. Многие пытались заговорить со мной, но безуспешно. Потом ко мне подошли длинный и рубцованный. Длинный обратился ко всем с речью, в которой несколько раз мелькнуло слово «аррута». Очевидно, это относилось ко мне, потому что при этом он показывал на меня. Потом он что-то говорил рубцованному и тоже склонял в речи «арруту».

Ладно. Аррута так Аррута. Меня вообще как хочете зовите, только не зовите, как в прошлой школе звали — Хрюша.

Рубцованный отвечал, по-видимому, соглашаясь. Длинный что-то говорил, обращаясь то к рубцованному, то к остальным парням и девушкам.

— Эй! Аррута!

Я повернулся к рубцованному.

— Мийна Ксератан, — сказал он. — Ксератан! — он постучал себя пальцем по груди. — Аррута… — он разразился длинной фразой, из которой я уже привычно не понял ни слова. Но догадаться, опять-таки, было нетрудно: парень я твой куратор в дивном новом мире, так что будь другом — не тупи и учись всему побыстрее, у меня есть более важные дела, чем быть нянькой здоровому обалдую…

— Аррута, энтсуни… — Ксератан положил мне левую руку на плечо, а правой обвёл вокруг и снова обрушил на меня селевой поток непонятных слов. Потом остановился, глянул на меня, оценил мину тоскливого непонимания, и на его физиономии отразилось что-то вроде сочувствия. Он хлопнул меня по плечу, осклабился и обвёл рукой по кругу: мол, погуляй пока, Аррута, сегодня у тебя свободный день.

Я «переспросил»: указал пальцем на себя, потом описал рукой круг и изобразил пальцами шаги. Ксератан кивнул и что-то проговорил.

И я отправился на экскурсию.

* * *

Деревня была небольшая: два-три десятка жилых хижин и несколько хозяйственных построек — сараев и мастерских. Хижины местный народ строил без изысков: в землю вбиты восемь, реже десять толстых брёвен уже знакомого мне местного бамбука, на высоте чуть меньше метра устроен настил из бамбуковых стволов потоньше, поверх которого лежат тростниковые циновки. Стены — бамбуковая обрешётка, оплетённая тростником, крыша тоже устроена из тростника поверх тонкого бамбукового каркаса. Внутренними перегородками здесь не заморачивались, а вместо дверей были циновки на бамбуковых рамах, которые свободно снимались. Мне не составило труда это выяснить: никто из туземцев не возражал, если странный чужак заглянет в дом. В одной из хижин я натолкнулся на парня и девушку, которые лежали на циновках, изображая число «69», и ублажали друг друга. Они были так увлечены, что не заметили меня, а я поспешил исчезнуть. Может, влюблённые не рассердились бы и даже пригласили меня третьим, но не стоит злоупотреблять гостеприимством. Во всяком случае, пока.

К тому же, у меня шли вторые сутки без сна, полные разнообразной активностью. Я сутки грёб по Москве-реке на сапборде, потом провалился в мир Троелуния, где плыл к острову, сражался с бестиями и ублажал местных фей и дев — а это всё вместе взятое несколько умеряет сексуальный аппетит.

Жилые хижины кончились, потянулись хозяйственные постройки. Под длинным навесом на поддоне сушились стволы бамбука разной толщины и снопы тростника. Ещё один навес источал запах свернувшейся крови — там висели на распялке шкуры…

Дальше я набрёл на текстильную мастерскую. Три девицы (сразу пришла на память сказка Пушкина), усевшись на плетёные из прутьев скамеечки, пряли и накручивали на веретёна какую-то серую кудель явно растительного происхождения. В тонких пальчиках растительные волокна как будто сами собой обращались в нитки — легко и непринуждённо. Три пряхи о чём-то стрекотали между собой, как сороки. Ещё одна стояла у вертикальной рамы из нетолстых брёвен, на которые были натянуты нити с грузиками, и ловко протаскивала между ними узкую деревяшку с нитью: я сразу вспомнил первобытный ткацкий станок из учебника истории. Возле ткачихи стояла обнажённая бритоголовая девица. Ткачиха что-то говорила ей, по-видимому, наставляла, а бритоголовая слушала и кивала с несколько ошарашенным видом. При этом она держалась так, будто бродить вот так голышом, с обритой головой и полной эпиляцией зоны бикини — обычное дело.

Наверное, я слишком явно пялился на холмы, ложбинки и возвышенности, потому что одна из прях заметила это и окликнула меня:

— Эй, Аррута! — и добавила фразу, которую я не понял, но звучала она язвительно. Девчонки захихикали, а бритоголовая несмело улыбнулась.

Я почувствовал, что у меня неумолимо багровеют уши.

— Крутая стрижка! — сказал я лысой девушке. — Погуляем после уроков?

Ткачиха сказала — явно по моему адресу — что-то такое, отчего три пряхи залились хохотом, и шлёпнула по задику свою ученицу: не отвлекайся!