Страница 17 из 29
8 глава
Ночь опустилась на Вересковый Лог тяжелая, влажная, пахнущая дождем.
Ингрид сидела у окна в своей комнате и смотрела на луну. Вересковые холмы серебрились в ее свете, поселок спал, и только дозорные изредка перекликались в темноте — коротко, тихо, как птицы перед рассветом.
На столе перед ней лежал лист бумаги.
Чистый, девственно белый, он казался ей сейчас самым страшным врагом. Потому что на нем нужно было написать всего несколько слов. Всего одну фразу. «Отбой. Не нападать».
Она взяла перо. Обмакнула в чернила. Замерла.
Пальцы дрожали. Она не помнила, когда в последний раз ее пальцы дрожали. Может быть, в день свадьбы, когда она стояла перед алтарем и смотрела на мужчину, который никогда ее не полюбит. Может быть, в день смерти мужа, когда она поняла, что осталась одна.
Она закрыла глаза.
Перед внутренним взором встали картины последних дней. Финн, приносящий ей цветы каждое утро. Финн, сидящий с ней у ручья и слушающий ее исповедь. Финн, который смотрел на нее так, будто она была не врагом, а... женщиной.
Она думала о Лиане. О том, как та стояла перед ней на крыльце — с огромным животом, с горящими глазами, с непокорными рыжими волосами. И не боялась. Не ненавидела. Только смотрела — и ждала.
Она думала о Мирре, которая варила для нее успокоительный чай, хотя знала, кто она. О Громе, который молча пододвинул ей блюдо с мясом за ужином. О маленькой Элинор, которая спряталась за материнскую юбку, а потом выглянула и улыбнулась.
Они приняли ее. Эту поседелую, уставшую, злую женщину в черном. Приняли не как гостью — как часть своей странной, разношерстной семьи.
Ингрид открыла глаза.
Перо коснулось бумаги.
Она писала медленно, выводя каждую букву, как будто от этого зависела ее жизнь. Или — чужая.
«Отбой. Не нападать. Наемников распустить. Возвращайтесь. Ингрид» .
Она сложила письмо, запечатала воском — тем самым, с оттиском, который когда-то приказала сделать для особых писем. Позвала служанку.
— Отправь с первым рассветом. На юг.
Служанка кивнула и исчезла в темноте.
Ингрид осталась одна. Она сидела у окна, глядя на луну, и чувствовала, как с плеч медленно сползает тяжесть, которую она носила годами.
Облегчение. Чистое, светлое, почти болезненное.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, примет ли Лиана ее после всего. Не знала, сможет ли она сама стать той, кем хочет ее видеть Финн.
Но впервые за много лет она хотела попробовать.
Рассвет только начинал золотить верхушки деревьев, когда Сириан и Илтан ушли в дозор.
Они шли по старой тропе, той самой, что вела к южному тракту, и молчали. Утренний лес был тих — птицы еще не проснулись, ветер не шевелил листву, и даже ручей, всегда звонкий и болтливый, сегодня журчал едва слышно, будто тоже ждал чего-то.
Сириан шел первым. Он был старшим из эльфов, пришедших в Вересковый Лог, — молчаливый, сосредоточенный, с глазами цвета зимнего неба. За ним, чуть отстав, двигался Илтан — более молодой, более порывистый, то и дело оглядывающийся по сторонам.
— Тихо сегодня, — сказал Илтан.
— Слишком, — ответил Сириан.
Они прошли еще с полмили, когда Сириан вдруг поднял руку, останавливая спутника.
— Слышишь?
Илтан замер, прислушался.
Сначала ничего. Потом — слабый, почти неразличимый стон. Кто-то звал на помощь. Или не звал — просто плакал, беззвучно, как раненый зверь.
— Там, — Сириан свернул с тропы в густые заросли орешника.
Они нашли ее у старого дуба — того самого, под которым когда-то собирали первые подснежники.
Лориэль лежала на земле, скорчившись, в грязи и собственной крови. Ее одежда была разорвана, лицо осунулось, губы потрескались. Она бредила — шептала что-то неразборчивое, звала кого-то, плакала.
Рядом с ней валялась пустая фляга и клочок бумаги, на котором кто-то грубой рукой нацарапал: «Ты нам больше не нужна».
Илтан опустился на колени, осторожно коснулся ее лба. Кожа горела.
— Жива, — сказал он. — Но очень плоха.
Сириан уже снимал с себя плащ, укутывая дрожащее тело Лориэль.
— Неси ее. Я прикрою.
Он поднял ее на руки — легкую, почти невесомую, такую хрупкую, что казалось, она рассыплется от одного неосторожного движения. Лориэль открыла глаза — мутные, ничего не видящие — и прошептала:
— Простите... простите меня...
— Молчи, — сказал Сириан, и в голосе его впервые за долгое время прозвучало что-то, кроме спокойствия. — Молчи. Мы отнесем тебя домой.
Они пошли обратно — быстро, насколько позволяла осторожность. Илтан шел впереди, раздвигая ветки, Сириан нес Лориэль, чувствуя, как она дрожит в его руках, как бьется ее сердце — слабо, неровно, но еще живет.
В поселке их заметили сразу. Том, который чистил лук на крыльце, побежал к большому дому с криком: «Нашли! Ее нашли! Жива!»
Айлин выскочила первой.
Она увидела Лориэль — бледную, грязную, почти мертвую — и ноги ее подкосились. Гром подхватил ее за локоть, удержал.
— Она жива, — сказал он. — Смотри. Она жива.
Мирра и Элира уже бежали к ним с травами и чистыми тряпками.
— В дом! — скомандовала Элира. — Быстро! Кладите ее на кровать, осторожно, ради богов!
Лориэль бредила три дня.
Она металась на постели, звала кого-то, плакала, просила прощения. Иногда она кричала — резко, пронзительно, так, что Айлин, сидевшая у ее изголовья, вскакивала и прижимала ее к себе, успокаивая, как маленького ребенка.
— Тш-ш-ш, — шептала она. — Ты дома. Ты в безопасности.
— Нет дома, — бредила Лориэль. — Нет дома. Я предала всех. Я никуда не вернусь.
— Вернешься. Мы здесь. Мы ждем.
Мирра меняла повязки, поила отварами, шептала заговоры, которые знала только она и Элира. Старая травница не отходила от постели, щупала пульс, заглядывала в глаза, проверяла, не поднялась ли температура выше опасной черты.
— Крепкая, — сказала она на второй день. — Эльфы живучие. Выживет.
— Выживет? — переспросила Айлин, и голос ее дрогнул.
— Если захочет. А захочет — спроси у нее.
На третий день Лориэль открыла глаза.
Мутные, ничего не понимающие, они медленно сфокусировались на лице Айлин, склонившейся над ней.
— Айлин? — прошептала она. — Это... это не сон?
— Нет, — Айлин сжала ее руку. — Ты дома. Ты в безопасности.