Цена предательства

Она чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое, как у бегуна, добежавшего до финиша. Чувствовала, как его руки скользят по ее спине — неуверенно, словно он боялся причинить боль, сжимали ее плечи, талию, притягивали ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра. Чувствовала, как бьется его сердце — огромное, горячее, живое — где-то совсем рядом, под ее ладонью.

Гром целовал ее так, будто она была драгоценностью, которую он не смел сжимать слишком сильно, но и не мог отпустить. Его губы скользили по ее губам мягко, неторопливо. В этом поцелуе была нежность. Было обещание. Был целый мир, который они только начинали строить.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Вот это... — выдохнул Гром, и в его голосе слышалось удивление, как будто он только что открыл что-то, чего не знал раньше. — Это было...

— Да, — прошептала Айлин, улыбаясь сквозь слезы. — Это было.

Он прижал ее к себе, уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как уходит напряжение из мышц, как он расслабляется — впервые за долгое время.

— Айлин, — сказал он тихо, куда-то в ее макушку.

— Ммм?

— Я люблю тебя.

Она замерла. Потом отстранилась, заглянула ему в лицо.

В лунном свете его темные глаза светились — не отраженным светом, а своим, внутренним, теплым.

— Я люблю тебя, — повторил он. — Я не умею говорить красиво. Я орк. Я зеленый и страшный. Но я люблю тебя. И буду любить всегда.

Айлин смотрела на него, и слезы снова текли по ее щекам — но теперь это были слезы счастья.

— И я тебя люблю, — сказала она. — Так сильно, что иногда мне страшно.

— Чего? — спросил он.

— Что это закончится.

— Не закончится, — он поцеловал ее в лоб, в щеку, в кончик носа. — Это только начинается.

Они стояли у ручья, обнявшись, и вода журчала у их ног, и ветер доносил запах вереска, и где-то далеко, в горах, Таэль пела детям колыбельную, и где-то в лесу, в старой сторожке, Лориэль смотрела на луну и плакала в подушку, чтобы никто не слышал.

А они стояли и держались друг за друга, как за единственное, что у них есть.

И этого было достаточно.