Цена предательства

7 глава

Дни шли. Нападения не было.

Кэйлем начал подозревать, что что-то не так. Разведчики, которых он отправлял на юг, возвращались ни с чем — на старом тракте было пусто, никаких следов большого отряда.

— Может быть, она передумала? — спросил Кайрен, когда они сидели вечером в большом доме.

— Ингрид не передумывает, — ответила Лиана. — Она выжидает.

— Чего?

— Не знаю. Но мы будем ждать.

Айлин с каждым днем становилась все мрачнее. Она почти не разговаривала с Громом, избегала его, находила предлоги уйти, когда он приближался.

— Что с ней? — спросил он у Мирры.

— Она винит себя, — ответила травница. — В предательстве Лориэль. В том, что не заметила. В том, что ты...

— Что я?

— Что ты выбрал ее. Она считает, что, если бы не ты, Лориэль не ушла бы.

Гром сжал кулаки.

— Это не ее вина.

— Знаю. — Мирра вздохнула. — Но она должна сама это понять.

В тот вечер Гром нашел Айлин у ручья.

Она сидела на камне — на том самом, где они с Финном иногда говорили по ночам, — и смотрела на воду. В руках она держала сухую ветку, которую крутила и так и эдак, но, кажется, не замечала этого. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за линию леса, туда, где скрылась Лориэль.

Гром подошел тихо, но она все равно услышала. Эльфийский слух не обманешь.

— Айлин, — позвал он.

Она не обернулась.

— Уйди, пожалуйста.

— Нет.

— Гром...

— Я сказал нет. — Он подошел ближе, встал рядом, так, чтобы видеть ее лицо в отражении воды. — Ты не виновата. Слышишь? Не виновата.

— Я не заметила, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Я была слепа.

— Ты была счастлива, — сказал он. — Это разные вещи. Счастье делает нас слепыми. Не потому, что мы глупые, а потому что мы не хотим видеть боль там, где привыкли видеть радость.

Она повернулась к нему.

В глазах ее стояли слезы — не те, которые льются ручьем, а те, которые застывают на ресницах и не падают, потому что их обладательница слишком горда, чтобы плакать.

— Она любила тебя, — сказала Айлин. — Она любила тебя все эти годы. Молча, терпеливо, ни на что не надеясь. А ты выбрал меня. Как я могу не чувствовать вину?

— Это был мой выбор. Только мой. И я не жалею о нем.

— Но она...

— Она не ты. — Гром взял ее за руку, сжал — осторожно, чтобы не сделать больно. — Я знаю, что она чувствовала. Я знаю, что ей было больно. Но я не мог ответить ей. Не потому, что она плохая. А потому что мое сердце уже было занято. Тобой.

Айлин смотрела на него, и слезы наконец потекли по ее щекам — тихо, беззвучно, как дождь по стеклу.

— Я так боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что она вернется и заберет тебя. Боюсь, что я останусь одна. Боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и поймешь, что ошибся.

— Не ошибусь.

— Откуда ты знаешь?

Он помолчал. Потом сказал — медленно, тщательно подбирая слова, потому что для него каждое слово было тяжелым, как камень:

— Я видел много смертей. Я видел, как люди умирают за золото, за землю, за пустые обещания. Я видел, как предают те, кому верил. Я думал, что во мне не осталось ничего, кроме злости и желания выжить. А потом пришел сюда. Увидел тебя. И понял, что могу не просто выживать — могу жить. По-настоящему. С тобой.

Айлин шагнула вперед и уткнулась лицом в его грудь. Его руки сомкнулись вокруг нее — осторожно, почти невесомо, как будто он боялся, что она исчезнет.

— Я не хочу тебя терять, — прошептала она в его рубаху.

— Не потеряешь. — Он поцеловал ее в макушку. — Я здесь. И никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она стояла в его объятиях, чувствуя, как бьется его сердце — тяжело, часто, как у зверя, который впервые не бежит от опасности, а позволяет себя погладить. Ее щека касалась его груди, и сквозь ткань рубахи она ощущала тепло — жаркое, живое, такое надежное.

— Гром, — прошептала она, не поднимая головы.

— Мм? — отозвался он, и его голос прозвучал где-то над нею, глубокий, вибрирующий.

— Ты дрожишь.

Он замер. И правда — его руки, огромные, сильные, которые без труда управлялись с топором и поднимали бревна, дрожали. Мелко, почти незаметно, но она чувствовала эту дрожь каждой клеточкой своего тела.

— Я никогда... — начал он и запнулся. — Я никогда не делал этого. Не с... не с той, кто... кто имеет значение.

Айлин медленно подняла голову.

Луна стояла высоко, заливая ручей серебряным светом, и в этом свете лицо Грома казалось вырезанным из камня — грубые черты, тяжелая челюсть, шрам, пересекающий бровь. Но глаза... в его темных глазах сейчас не было ни суровости, ни боли. Только что-то робкое, почти испуганное, как у мальчишки, который впервые взял девушку за руку и боится сделать что-то не так.

— Я тоже никогда, — сказала она тихо.

Он смотрел на нее долго, очень долго. Вода журчала у их ног, где-то вдалеке кричала ночная птица.

— Айлин, — выдохнул он, и в этом одном слове было столько всего, что у нее перехватило дыхание.

Он наклонился.

Медленно, очень медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом, как будто он боялся спугнуть ее, боялся, что это сон, который рассыплется от резкого движения. Его дыхание коснулось ее щеки — теплое, чуть шершавое, с горьковатым привкусом лесного дыма и хвои.

Айлин замерла.

Она чувствовала, как близко его губы — в миллиметре от ее, как он колеблется, как ищет в ее глазах разрешения.

Он коснулся ее губ.

Робко. Осторожно. Как будто пробовал что-то невероятно ценное, хрупкое, что может разбиться от одного неловкого движения. Его губы были сухими, теплыми, и в них не было той грубой силы, которой он привык прокладывать себе путь в этом мире. Была только нежность — такая огромная, что у Айлин защипало в глазах.

Поцелуй длился всего мгновение. Он отстранился, глядя на нее с тревогой, как будто боялся, что сделал что-то не так.

— Айлин... — начал он, но она не дала ему закончить.

Она привстала на цыпочки, обхватила его шею руками, и сама прижалась к его губам.

На этот раз поцелуй был глубже. Не настойчивее — нет, он все еще оставался нежным, почтительным, но в нем появилась та особенная сладость, которая бывает, когда двое наконец перестают бояться и просто чувствуют.