Цена предательства

Но он боялся. Не ее — себя. Потому что чувствовал, что если подойдет ближе, то уже не сможет остановиться.

Случай представился на третью ночь.

Финн не спал — он вызвался в ночной дозор, хотя его никто не просил. Он бродил по периметру поселка, вслушиваясь в ночные шорохи, и думал о том, что происходит в его душе.

Он не заметил, как оказался у ручья. Не заметил, как сел на камень, глядя на воду, в которой отражалась луна.

— Не спится?

Он вздрогнул. Обернулся.

Ингрид стояла в нескольких шагах, закутанная в черную шаль. В лунном свете ее лицо казалось бледным, почти прозрачным, и в глазах отражались звезды.

— Вам тоже? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я плохо сплю с тех пор, как... — она запнулась, — с тех пор, как он умер.

Она не сказала «мой муж». Не сказала «отец моих детей». Просто «он».

Финн подвинулся, освобождая место на камне.

— Садитесь. Здесь красиво.

Ингрид колебалась мгновение, потом села. Не близко — на расстоянии вытянутой руки, но достаточно, чтобы он чувствовал ее запах. Горьковато-сладковатый, как вереск после дождя.

— Вы не похожи на эльфа, — сказала она.

— А на кого я похож? — усмехнулся он.

— Не знаю. На мальчишку, который слишком много думает.

— А вы не похожи на злую мачеху.

— А на кого я похожа?

Он посмотрел на нее. В лунном свете ее глаза казались бездонными.

— На женщину, которая очень устала притворяться, — сказал он. — Я уже говорил это.

— Говорил.

— И я не ошибся.

Она отвернулась, глядя на воду.

— Вы слишком молоды, чтобы так хорошо разбираться в людях, — сказала она тихо.

— А вы слишком мудры, чтобы бояться, — ответил он.

Она резко повернулась, и в ее глазах вспыхнул гнев. Но Финн не отвел взгляда.

— Вы боитесь, — сказал он. — Боитесь, что вас увидят настоящей. Боитесь, что окажется, что под всей этой маской — просто женщина, которая хочет, чтобы ее любили. Боитесь, что это сделает вас слабой.

— Вы ничего не знаете обо мне, — прошептала она, и в голосе ее дрожала обида.

— Знаю. — Он взял ее за руку — осторожно, почти невесомо. — Вы боитесь темноты. Вы боитесь, что, когда умрете, никто не придет на вашу могилу. Вы боитесь, что ваши дочери вырастут такими же несчастными, как вы.

Ингрид замерла.

— Откуда... — начала она, но не закончила.

— Я вижу, — сказал он. — Я вижу вас. Настоящую. И она мне нравится гораздо больше, чем та, что приехала в черном платье и с ледяной улыбкой.

Она не отвела руку. Сидела, глядя на него, и в ее глазах плескалось что-то, чему она не могла дать имя.

— Вы сумасшедший, — сказала она наконец.

— Возможно. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у нее перехватило дыхание. — Но я честный.

Они сидели у ручья до первых петухов. Говорили ни о чем — о звездах, о том, как пахнет лес после дождя. И ни разу он не отпустил ее руку.

Утром Финн проснулся раньше всех.

Он вышел в поле, где цвел вереск, и нарвал самый большой букет, какой мог унести. Лиловые ветки, еще мокрые от росы, пахли так сильно, что кружилась голова.

Он поставил букет на крыльцо дома, где жила Ингрид. Не постучал. Просто оставил — и ушел.

Когда Ингрид открыла дверь, она замерла.

Вереск лежал на ступеньках, аккуратно перевязанный травинкой. Рядом — записка, нацарапанная углем на куске бересты:

«Доброе утро. Я подумал, что вам нужно что-то живое. Финн» .

Она подняла букет, прижала к лицу. Запах вереска ударил в нос, горьковатый, сладкий, пьянящий.

В груди разливалось что-то теплое, чего она не чувствовала много лет.

— Что это? — спросила Берта, выходя на крыльцо.

— Ничего, — ответила Ингрид, пряча записку в карман. — Просто цветы.

— От кого?

— От... — она запнулась. — От того, кто ошибается во мне.

Берта посмотрела на мать, потом на букет, потом на Финна, который в этот момент поправлял крышу амбара.

— Может быть, он не ошибается, — сказала Берта тихо.

Ингрид не ответила. Она ушла в комнату, поставила букет в кувшин с водой и долго смотрела на него, не в силах отвести взгляд.