Страница 18 из 29
Лориэль попыталась приподняться, но сил не хватило. Она упала обратно на подушки и заплакала — тихо, безнадежно, как плачут люди, которые потеряли все и только сейчас поняли это.
— Я не хотела, — прошептала она сквозь слезы. — Я думала... я думала, она отдаст мне земли. Думала, эльфы будут главными. Думала, я наконец стану первой... хоть в чем-то... А она просто... использовала меня. Взяла карту, выслушала, пообещала... и бросила. Как ненужную вещь.
Айлин молчала. В горле стоял ком, глаза щипало, но она держалась.
— Они пришли ночью, — продолжала Лориэль. — Наемники. Сказали, что Ингрид передумала, что я им больше не нужна. Забрали карту, забрали мои вещи... и ушли. А меня оставили. В лесу. Умирать.
— Лориэль...
— Я знаю, что не заслуживаю прощения. — Она повернула голову, посмотрела на Айлин покрасневшими, опухшими глазами. — Я знаю, что предала вас. Предала всех. Тебя, Грома, Таэль, детей... Но я так хотела быть нужной. Хотя бы кому-то.
Айлин не выдержала. Она наклонилась, обняла подругу, прижала к себе.
— Ты нужна, — сказала она. — Ты всегда была нужна. Ты просто не замечала.
Лориэль плакала у нее на плече, и Айлин плакала вместе с ней. Обе — о том, что потеряли, и о том, что еще можно вернуть.
Лориэль поправлялась медленно.
Первые дни она почти не вставала с постели — только пила отвары, ела бульон, который приносила Мирра, и смотрела в потолок. Она ни с кем не разговаривала, ни на кого не смотрела. Просто лежала и думала.
Сириан приходил к ней каждый день.
Он не задавал вопросов, не пытался утешить, не говорил банальных фраз. Он просто сидел рядом — на стуле у кровати, молчаливый, неподвижный, как часовой. Иногда он приносил цветы — полевые ромашки, васильки, веточки вереска. Ставил их в кувшин у изголовья и молчал.
— Зачем ты приходишь? — спросила Лориэль однажды, когда силы вернулись к ней настолько, что можно было говорить.
— Ты знаешь, — ответил он.
— Не знаю.
— Знаешь.
Она отвернулась к стене.
— Я предательница, — сказала она. — Я продала своих. Я недостойна даже того, чтобы на меня смотрели.
— Это не тебе решать, — ответил Сириан.
Он приходил снова и снова. Каждый день. Не пропустил ни одного.
На седьмой день Лориэль не выдержала. Она расплакалась — навзрыд, как ребенок, как тогда, в лесу, когда наемники бросили ее умирать. Сириан не сказал ни слова. Он просто сел на край кровати, взял ее за руку и ждал.
— Почему ты не уходишь? — сквозь рыдания спросила она. — Почему ты не бросишь меня, как они? Я же предала всех! Я предала тебя!
— Ты не предавала меня, — тихо сказал он.
— Потому что ты был для меня никем! — выкрикнула она. — Я не замечала тебя! Я не видела! Ты был просто... просто эльфом из моего клана, который пришел зачем-то в этот поселок. Я даже не помнила твоего имени!
Сириан молчал.
— Почему ты не злишься? — спросила она, вытирая слезы. — Почему не кричишь? Почему не требуешь ответа?
— Потому что я люблю тебя, — сказал он.
Лориэль замерла.
— Что?
— Я люблю тебя, — повторил он. — С тех самых пор, как мы жили в долине эльфов. Ты тогда собирала цветы на поляне, а я стоял за деревом и смотрел. Ты была такая... светлая. Такая живая. А я был просто одним из многих.
Она смотрела на него, не веря своим ушам.
— Я не замечала тебя, — прошептала она.
— Я знаю.
— Ты был для меня пустым местом.
— Знаю.
— И ты все равно...
— Я пришел в Вересковый Лог за тобой, — сказал он. — Не за землей, не за свободой, не за приключениями. За тобой. Потому что без тебя мне все было не в радость.
Лориэль смотрела на него, и слезы снова текли по ее щекам — но теперь это были другие слезы.
— Ты дурак, — прошептала она.
— Возможно, — он улыбнулся — впервые за все время, что она его помнила. — Но я твой дурак. Если ты, конечно, захочешь.
Она не ответила. Но когда он поднялся, чтобы уйти, она схватила его за руку.
— Не уходи, — сказала она. — Пожалуйста.
Он сел обратно. И остался.
До самого утра они сидели рядом — она, сломленная, уставшая, но живая, и он, молчаливый, верный, любящий. И впервые за долгое время Лориэль не чувствовала себя одинокой.