Робинзон 2

21

Третий сель сошел на нет минут за десять. После него вниз по руслу реки долго шла мелкая ледяная шуга со всякими вкраплениями, но никакой угрозы она для нас не представляла, и мы вернулись к собственным делам внутри пещеры.

Я проконсультировался с Дружком насчет ужина. У нас было два варианта: без ужина, только водичка (у меня чай), или опять овсянка. Дружок, без малейших колебаний, выбрал овсянку и красноречиво посмотрел на вторую кружку, куда я складировал крупные осколки сахарной "головы". Пёс ясно расставил свои пищевые приоритеты: лучше еда, чем без еды (а сахара -- побольше!).

Поэтому я сходил к ручью, вымыл с золою прошедший в обед ходовые испытания самодельный горшок, загрузил в чистый девайс увеличенную порцию сухой овсянки, залил водой, размешал ложкой и поставил сбоку на горячие угли, подложив очередную пластину "пробки" в очаг для поддержки рабочей температуры. Через семь минут (по таймеру) горшок пришлось отставить из зоны вулканического кипения содержимого в область равномерного томления оного на умеренно-горячих углях, а еще минут через двадцать я счел кашу готовой.

Себе каши положил в миску немного: сегодняшние "экстремальные приключения" как-то отбили аппетит. Дружку выложил остальные три четверти каши, а чтобы она быстрее остыла, набрал из ручья в ведерную кастрюлю ледяной воды и опустил сверху серебряную миску Дружка с кашей, оказавшуюся погруженной дном в воду, но опирающейся на борта кастрюли из-за большого размера. Через пять минут каша Дружка была просто тёплой и мы вместе с ним принялись за ужин: я -- ложкой, Дружок -- собственными природными "столовыми приборами". Несмотря на неравенство порций, Дружок съел всё быстрее меня, получил два "антистрессовых" куска сахара и вдумчиво занялся ими, пока я героически доедал свою кашу, запивая её свежим чаем.

Кастрюлю с водой, где остужалась каша Дружка, я поставил на угли в очаг -- и скоро от воды пошёл пар. Сводив Дружка в туалет, я вымыл его тёплой водой, которую получил, добавив в кастрюлю холодной, из ручья. Ополоснулся и обтерся тёплой водичкой сам, вымыл использованную посуду, приготовил всё ко сну.

Отоспавшийся, наевшийся Дружок отправился к входной баррикаде. Я перенёс туда его новую доску-кровать, устойчиво устроил её на вновь подобранных камнях, застелив сверху свёрнутой вчетверо простынёй, лежавшей в "авоське" Дружка по пути в пещеру. Дружок благодарно потёрся головой мне об колени, а я погладил его по голове, ощущая при касании следы уходящего сильного испуга щенка от наблюдения селя и переживания страха смерти, удовольствия от временной "сахарной" сытости и обожания меня, любимого. Некоторые аспекты общения с ментатом очень приятны -- если ты, конечно, нравишься ментату.

Сказал добровольному сторожу:

-- Буди меня стразу, даже если угрозы ещё не будет, просто что-то не понравится. Боюсь, сейчас в окрестностях лежит много трупов не успевшего убежать зверья, да и сель мог принести и разбросать по берегам немало мертвечины. Змеи активизируются. И всякая трупоядная мелочь. Настало время их сытости, дармового пира на костях...

Дружок понимающе улыбнулся и мне опять показалось, что слегка кивнул.

На моём собственном ложе мне лежалось и твёрдо, и неуютно -- после корабельного гамака. Но навесить гамак на голые камни было некуда, а заняться сооружением деревянного остова кровати, куда можно было бы навесить гамак -- не случилось времени и возможности. Повозившись немного, я заснул -- всё же ранний подъём и недосып ночью это лучшее снотворное вечером.

Проспал субъективно совсем недолго, а проснулся от ощущения, что меня зовёт Дружок. Зовёт мысленно. Транслируя ощущения ужаса и бессилия. Зов быстро стихал у меня в голове.

Вскочил, схватил дробовик, зажег в очаге факел, заготовленный с вечера, и бросился к выходу.

У выхода никого постороннего не было. Дружок лежал на боку, на своей постели, и часто-часто дышал.

Когда я приложил ладонь к голове щенка, в меня буквально потоком хлынули ощущения его бессилия и отчаяния. Вот только я совершенно не видел для них причин и в ответ, как сумел, постарался передать Дружку свои спокойствие и уверенность. К моему удивлению, это сработало: закрытые глаза Дружка вдруг открылись, он с трудом поднял голову и привалился ею к моей ноге, не прерывая со мной телесный контакт. Я продолжил "транслировать" щенку свои ощущения спокойного внимания и готовности отразить опасность, одновременно мысленно (как мог!) "забирая" у него остатки страха, бессилия и растерянности.

-- Да мы, оказывается, сами ментаты! -- задохнулась от восторга не ко времени очнувшаяся жаба.

Мысленно шикнул на неё и зверушка испарилось -- ситуация не располагала к глупостям: я по-прежнему не видел источника угрозы, так испугавшей и парализовавшей Дружка.

И тут Дружок глазами показал мне на баррикаду из "ёршиков". Я посмотрел -- там никого не было: никто не лез в пещеру через отверстия. Снаружи было абсолютно темно, свет ночных звёзд и лун не пробивался через плотную, сочащуюся дождями, облачность, но я вдруг услышал, как по склону покатились камешки: с той стороны баррикады кто-то стоял, переступая с ноги на ногу.

Стараясь не шуметь, я оторвался от Дружка, плавно отложил горящий факел на каменный пол, закинул дробовик за спину на ремне и сделал три тихих шага к скальной стене рядом с баррикадой, где стояла прислонённой узкая гладкая палка "железного" дерева, заточенная на конце топором в остриё, больше чем трёхметровой длины, уже использованная мною как копьё против заглядывавшего снаружи через баррикаду ящера. Вот эту палку я и взял, потом аккуратно просунул её в узкую сквозную щель в баррикаде (вдоль ствола одного из "ёршиков"), и, никуда специально не целясь, резко ударил ею вперёд, сквозь ограду.

Снаружи раздался удивлённо-задушенный всхлип, а потом звук удара -- упало чьё-то тело. Но из-за кромешной темени видно по-прежнему ничего не было.