Страница 9 из 34
4 глава
В конюшне пахло сеном, лошадьми и свободой.
Кэйлем сидел на куче соломы в дальнем стойле, которое слуги поспешно оборудовали под его временное жилье. «Для раба сойдет», — бросил управляющий, когда его втаскивали сюда, привязанного все к той же проклятой цепи.
Цепь прикрепили к тяжелому железному кольцу, вбитому в стену. Длина позволяла дойти до ведра с водой и до кучи сена, на которой предстояло спать.
Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на тонкую полоску лунного света, пробивающуюся сквозь щель в крыше. Тело ныло после марша по городу, ступни саднили от порезов, но это была знакомая боль. Боль тела он умел терпеть.
Боль души была хуже.
Чуть позже пришли двое слуг с ведрами горячей воды, жесткими мочалками и едким мылом, и принялись тереть его, как нашкодившего жеребца. Он не сопротивлялся — ошейник все равно не дал бы. Просто сидел, пока они смывали с него грязь, пот и остатки достоинства.
А потом принесли еду.
Настоящую еду. Горячий суп с мясом, свежий хлеб, даже кусок сыра. Кэйлем смотрел на это и не верил своим глазам. Две недели баланды — и вдруг такое. Он подумал, что это последняя трапеза перед смертью. Или перед домом утех, что одно и то же.
Он съел все. До последней крошки. Потому что северные воины не отказываются от еды, даже перед казнью.
Слуги ушли, оставив его одного в темноте. И теперь он сидел и ждал. Чего — сам не знал. Свою рыжую хозяйку? Смерти? Утра?
Дверь конюшни скрипнула.
Кэйлем напрягся, вглядываясь в темноту. Шаги были легкими, но не теми. Не ее шагами. Два человека. Женщины. Хихиканье.
— Тише ты, разбудишь всю конюшню, — прошипел один голос.
— А что, лошади обидятся? — хохотнул второй.
Сестры. Те самые, что обсуждали его на рынке. Кэйлем узнал бы эти голоса из тысячи.
Они подошли ближе, и лунный свет выхватил их лица. Темноволосая, острая, хищная — старшая. И бледная, размытая копия — младшая. Обе в ночных халатах, накинутых поверх сорочек, с распущенными волосами и блестящими глазами.
— Ой, смотри, он здесь, — Берта хихикнула и ткнула пальцем в сторону стойла. — Правда, красивый. Даже чистыми такими... страшными становятся?
— Заткнись, — оборвала ее Розалинда, приближаясь к стойлу. — Эй, длинноухий. Не спишь?
Кэйлем молчал. Смотрел на них и молчал.
— Ну чего ты с ним церемонишься, — Берта подошла ближе, разглядывая его с любопытством ребенка, рассматривающего жука. — Он же раб. Можно делать что хочешь.
— Именно, — Розалинда улыбнулась той улыбкой, от которой у Кэйлема внутри все сжалось. — Мы пришли познакомиться поближе.
Она перешагнула через низкую ограду стойла и оказалась внутри. Подошла вплотную. Слишком близко. Запах ее духов — приторно-сладкий, навязчивый — заполнил его легкие.
— Слушай, длинноухий, — она провела пальцем по его плечу, и Кэйлема передернуло от отвращения. — Твоя новая хозяйка — дура. Она купила тебя, но не знает, что с тобой делать. А мы знаем.
Берта захихикала за ее спиной.
— Говорят, вы, эльфы, мастера по части... ну, ты понимаешь, — Розалинда наклонилась ближе, и ее рука скользнула ниже, к его груди. — Покажи нам, на что способен. Может, мы попросим маму, чтобы она выкупила тебя у сестрицы. У нас тебе будет лучше. Мы умеем благодарить.
Кэйлем сидел неподвижно, как каменное изваяние. Ее пальцы ползли по его коже, и каждая клетка тела кричала от омерзения. Но ошейник молчал. Он блокировал только агрессию, не защищая от этого.
— Какой упрямый, — Розалинда облизнула губы. — Берта, иди сюда. Поможешь мне разбудить этого красавчика.
Берта нерешительно перешагнула через ограду и приблизилась. В ее глазах горело то же лихорадочное возбуждение, что и у сестры, но примешивался к нему страх.
— А если он... если он укусит? — прошептала она.
— Не укусит. На нем ошейник, дурочка. Он теперь совсем ручной, — Розалинда усмехнулась и дернула за ворот его рубахи, обнажая плечо. Ткань жалобно треснула, открывая взгляду ключицу и часть груди. — Смотри, какой. Горячий. Живой.
Она наклонилась и провела языком по его шее, от уха до плеча. Кэйлема передернуло, но он не издал ни звука.
— Ммм, соленый, — она зажмурилась от удовольствия. — Настоящий воин. Чувствуешь, Берта? Пахнет потом и кожей. И злостью. Боже, как он злится. Это так... заводит.
Берта, осмелев, протянула руку и коснулась его волос. Пряди скользнули между пальцев.
— Мягкие, — выдохнула она. — Как шелк. У людей таких нет.
— У людей вообще ничего такого нет, — хмыкнула Розалинда, и ее рука скользнула ниже, проводя по его животу, по напряженным мышцам пресса. — Смотри, какой твердый. Весь каменный. Интересно, он весь такой твердый?
Она расхохоталась собственной шутке и дернула за пояс его штанов.
— Розалинда! — ахнула Берта, но в голосе ее было не возмущение, а предвкушение.
— А что такого? — старшая сестра уже возилась с завязками, и Кэйлем чувствовал, как штаны начинают сползать с бедер. — Хочу посмотреть, правду ли говорят про эльфов. Говорят, у них там... ну, сама знаешь. Настоящее оружие.
— А если он не захочет?
— А кто его спрашивает? — Розалинда дернула сильнее, и штаны поползли вниз, открывая выступающие тазовые кости. — Он раб. Его дело — лежать и радоваться, что хозяйки молодые и красивые, а не какие-нибудь старые жирные купчихи.
Кэйлем зажмурился еще сильнее. Пальцы сжались в кулаки до хруста, ногти впились в ладони. Если бы не ошейник, если бы не проклятая магия... Он представил, как хватает эту тварь за горло, как сжимает пальцы, слушая хрипы и мольбы. Как бьет головой о стену, раз за разом, пока череп не треснет, как спелый орех.
Но ошейник жег шею, стоило только мысли об агрессии появиться в голове.
— Не дергайся, длинноухий, — прошептала Розалинда ему на ухо, почти ласково. — Расслабься. Тебе даже понравится. Мы умелые, правда, Берта?