Страница 8 из 92
Глава 3
ОЛЯ
Кухонный нож скользнул по луковице, и я порезала палец.
Кровь выступила яркой каплей, потом потекла струйкой. Я замерла, уставившись на
красное пятно, расползающееся по белой разделочной доске.
Кровь. Моя кровь.
Странно, но я не почувствовала боли. Только холодное онемение, которое заполнило
меня с того момента, как дверь особняка захлопнулась за моей спиной.
— Промой и заклей пластырем, — буркнула Марьям, не отрываясь от плиты, где кипела
шурпа. — В аптечке под раковиной.
Я сунула палец под струю холодной воды. Вода окрасилась розовым, потом прозрачным.
Рана неглубокая, но длинная. Я достала пластырь, неловко заклеила одной рукой.
Вернулась к луку. Продолжила резать. Медленно, аккуратно, чтобы не порезаться
снова.
Вот она я. Студентка медицинского. Будущий хирург. Режу лук на кухне у
чеченского криминального авторитета. Потому что мать продала меня за
героин.
Смешно. До тошноты смешно.
Или страшно. Уже не разобрать.
Меня выворачивало изнутри. Не физически — внутри. Душа корчилась, билась,
царапалась, пыталась вырваться из клетки, которой стало моё тело. Но некуда было
бежать. Решётки на окнах. Охрана у дверей. Лес на двадцать километров вокруг.
А главное — мать. Его угроза.
«Я поеду к твоей матери и перережу ей
горло. Медленно. Чтобы она мучилась».
Я ненавидела мать. Всем сердцем, всей душой, каждой клеткой. Но я не могла дать ей
умереть. Потому что тогда я стану такой же. Монстром. Как он.
— Морковь теркой, крупно, — бросила Марьям, помешивая мясо в казане.
Я взяла морковь. Начала тереть. Оранжевые стружки сыпались на доску.
Восемь лет. Восемь лет и четыре месяца.
Цифры вертелись в голове, как заезженная пластинка. Сто месяцев. Три тысячи дней.
Семьдесят две тысячи часов.
Я буду здесь, пока мне не стукнет тридцать один. Пока не пройдёт моя молодость,
моя жизнь, все мои мечты.
Медицинский университет? Забудь. Диплом? Никогда. Карьера хирурга? Смешно.
Вместо операционной — кухня. Вместо скальпеля — нож для лука. Вместо спасения
жизней — прислуживание убийцам.
Горло сжалось. Я сглотнула комок, продолжила тереть морковь.
Не плакать. Слёзы — роскошь, которую я не могу себе позволить.
— Ты медленная, — заметила Марьям. — Надо быстрее. Обед должен быть готов к двум.
Алихан не любит ждать.
Алихан. Варвар.
Его имя жгло язык, как раскалённое железо.
Я вспомнила его кабинет. Его взгляд — чёрный, мёртвый, пронзающий насквозь. Его
слова:
«Ты — моя собственность. Я могу делать с тобой всё, что
захочу».
Его руку на моём подбородке. Жёсткую, сильную, владеющую.
Мурашки побежали вдоль позвоночника. Холодные, мерзкие, отвратительные.
Я ускорила темп. Морковь закончилась. Марьям кивнула на мешок риса.
— Промой. Пять раз. Вода должна быть прозрачной.
Я взяла огромную кастрюлю, насыпала рис. Включила воду. Промывала, сливала, снова
промывала.
Я всегда думала, что свобода — это что-то само собой разумеющееся. Как
воздух. Дышишь — и не замечаешь.
А теперь я понимаю: свобода — это роскошь. Привилегия. Которую можно
отнять за секунду.
Одна подпись на долговой расписке. Одна доза героина. Один звонок в
полицию.
И всё. Ты больше не человек. Ты вещь.
Рис промыт. Вода прозрачная.
— Неси сюда.
Я отнесла кастрюлю к плите. Марьям высыпала рис в казан, где уже кипело мясо с
морковью и луком. Пряный запах ударил в нос. Желудок предательски заурчал — я
почти ничего не ела с вчерашнего вечера.
— Через час будет готово. — Марьям накрыла казан крышкой, убавила огонь. — Пока
займись самсой. Тесто в холодильнике, начинка тоже.
Самса. Я никогда в жизни не лепила самсу.
Но я промолчала. Достала тесто, начинку — фарш с луком, жирный, с запахом специй.
Села за стол. Попыталась вспомнить, как это делается — видела пару раз в кафе.
Раскатала тесто. Отрезала квадраты. Положила начинку. Попыталась защипнуть края
треугольником.
Получилось криво. Уродливо.
— Ничего, научишься, — буркнула Марьям, глядя через плечо. — Главное — не порви
тесто, чтоб начинка не вытекла.
Я слепила ещё одну. Ещё. Ещё.
Руки болели. Пальцы затекли. Спина ныла — я сидела согнувшись уже битый час.
Но я продолжала. Потому что иначе — наказание. Потому что иначе — Зарема.
Пощёчина. Или хуже.
Что такое достоинство?
Мне всегда казалось, что это что-то внутреннее. То, что нельзя отнять.
Но я ошибалась.
Достоинство — это иллюзия. Хрупкая, как стекло. Разбивается об одну
пощёчину. Об одно слово: «Ты здесь ниже собак».
Об одну ночь в клетке.
Последняя самса. Я выложила их на противень, смазала яйцом, как показала Марьям.
Она сунула противень в духовку.
— Теперь салат. Овощи в холодильнике.
Я встала. Ноги затекли. Я прошлась по кухне, разминая.
Время здесь течёт странно. Тягуче. Как мёд. Каждая минута длится
вечность.
Я была здесь одну ночь и одно утро. Но мне кажется, прошла целая
жизнь.
Достала помидоры, огурцы, зелень. Начала резать. Механически, не думая.
Нож скользил по помидору. Красная мякоть, семена, сок. Похоже на плоть. На кровь.
Сколько людей умерло от рук Алихана?
Десятки? Сотни?
Он говорил об этом так спокойно. Буднично. «Я сломаю тебя. Убью твою
мать. Перережу горло».
Как будто говорил о погоде.
Холод разлился по венам. Я стиснула нож.
Я живу под одной крышей с убийцей. С монстром. С человеком, для
которого жизнь другого — ничто.
И он владеет мной.
Тошнота подкатила к горлу. Я сглотнула, продолжила резать.
— Ты слишком много думаешь, — тихо сказала Марьям.
Я вздрогнула, обернулась. Она стояла рядом, смотрела на меня спокойно.
— Что?
— Ты думаешь. Много. Я вижу. — Она взяла огурец, начала резать вместе со мной. —
Первое время все так делают. Думают, как сбежать. Как выжить. Как сохранить
себя.
Она нарезала огурец быстро, ловко, привычно.
— Потом перестают. Потому что думать — больно. Легче просто существовать. День за
днём. Не заглядывая вперёд. Не вспоминая прошлое.
— Сколько ты здесь? — спросила я тихо.