Страница 9 из 92
— Одиннадцать лет. — Марьям не подняла глаз. — Меня отдали Алихану в восемнадцать.
Второй женой. За союз между нашими семьями. Я не хотела. Плакала, умоляла отца.
Бесполезно. Меня привезли сюда, в белом платье, с цветами. Свадьба. Первая
брачная ночь.
Она замолчала. Я не решилась спросить.
— Я думала, что умру в ту ночь, — продолжила Марьям тихо. — От боли. От страха. От
стыда. Но не умерла. Выжила. Потом была вторая ночь. Третья. Потом он потерял
интерес. Я родила ему дочь. Он хотел сына. Разочаровался. Больше не приходил.
Огурец нарезан. Она взяла помидор.
— Зарема здесь пятнадцать лет. Луиза — три года. Мы все пришли сюда не по своей
воле. Мы все думали, что умрём. Но не умерли. — Она посмотрела на меня. — Ты
тоже не умрёшь, Оля. Ты привыкнешь. Смиришься. Забудешь, кем была. Станешь
тенью. Как мы.
— Нет. — Слово вырвалось резко, жёстко. — Я не стану тенью.
Марьям усмехнулась грустно:
— Все так говорят. В первый день.
Она отошла к плите, проверила шурпу.
Я стояла, сжимая нож.
Нет.
Я не стану тенью. Я не забуду, кем была.
Я — Ольга Романова. Студентка медицинского. Дочь Виктора Романова,
честного инженера, который никогда не брал взяток. Внучка Елены Романовой,
учительницы, которая учила детей добру.
Я — человек. Не вещь. Не тень.
И я выживу. Не просто выживу — я вырвусь отсюда. Рано или поздно. Но
вырвусь.
Салат готов. Марьям накрыла его плёнкой, убрала в холодильник.
— Плов через полчаса. Самса почти готова. Шурпа тоже. — Она посмотрела на часы. —
Успели. Ты молодец.
Впервые за весь день — похвала. Слабая, сухая, но похвала.
— Спасибо, — тихо сказала я.
— Не за что. — Марьям села на табурет, устало потерла лицо. — Иди в свою комнату.
Отдохни до обеда. Потом придётся накрывать на стол, прислуживать.
— Прислуживать?
— Алихан обедает в столовой. С охраной. Ты будешь подавать блюда, разливать чай. —
Она посмотрела на меня. — Не смотри ему в глаза. Не говори, если не спросят.
Делай, что велят. Тихо, быстро, незаметно. Понятно?
Я кивнула.
— Иди.
Я вышла из кухни. Коридор пуст. Тишина давит на уши.
Поднялась на третий этаж. Дошла до своей комнаты — двери уже не заперты. Вошла.
Комната убрана. Постель застелена. На столе — кувшин с водой, стакан. Кто-то
убирался, пока я была на кухне.
Я подошла к окну. Посмотрела на лес за решёткой.
Двадцать километров. Зима близко. Снег выпадет через пару недель,
максимум.
Если я попытаюсь сбежать — замёрзну. Или собаки догонят. Или охрана
застрелит.
А если даже выберусь — что дальше? Полиция? Мать слила их, они не
поверят мне. Друзья? У меня одна подруга, студентка, что она сделает?
Никуда мне не сбежать.
Я опустилась на кровать. Легла. Закрыла глаза.
Усталость навалилась разом, тяжёлая, как плита. Я не спала ночь. Я работала на
кухне три часа подряд. Я вымоталась.
Но сон не шёл.
Перед глазами — его лицо. Шрамы. Мёртвые глаза.
«Я могу делать с тобой всё, что захочу».
Страх пополз по коже, липкий, мерзкий.
Когда?
Когда он придёт за мной?
Сегодня? Завтра? Через неделю?
Я знала — это неизбежно. Он сказал прямо. Я его собственность. Его трофей. Рано
или поздно он возьмёт то, что считает своим.
Желудок скрутило. Я сжалась калачиком, обхватив колени руками.
Я девственница.
Двадцать три года. Я ни разу не была с мужчиной.
Не потому что религиозная. Не потому что боялась. Просто не было
времени. Учёба, больница, мать. Некогда было на отношения.
Я думала — когда-нибудь. С тем, кого полюблю. В подходящий момент.
Не так. Только не так.
Не с монстром. Не по принуждению. Не как вещь.
Слёзы жгли глаза. Я зажмурилась сильнее, не давая им пролиться.
Не плакать. Не сейчас.
Стук в дверь. Резкий, громкий.
Я вскочила, вытерла глаза.
— Да?
Дверь открылась. Тимур.
— Обед через десять минут. Спускайся в столовую. Марьям покажет, что делать.
— Хорошо.
Он ушёл. Дверь закрылась.
Я встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя.
Бледное лицо. Красные глаза. Сжатые губы.
Кто ты теперь, Оля?
Жертва? Рабыня? Вещь?
Нет.
Я выпрямилась. Подняла подбородок.
Я — выживший.
А выжившие не ломаются. Они адаптируются. Ждут. Учатся.
И когда придёт момент — бьют.
Я вышла из комнаты.
Столовая находилась на первом этаже, напротив кухни. Огромная — длинный стол на
двадцать персон, стулья с резными спинками, ковёр, картины на стенах.
Марьям уже была там, расставляла тарелки.
— Помогай, — коротко бросила она.
Я взяла тарелки, начала расставлять. Потом приборы. Салфетки. Стаканы.
Марьям принесла кувшины с водой, соками. Расставила хлеб, лаваш, соусы.
— Плов и шурпу подавать будем вдвоём. Самсу ты. Чай разливать ты. — Она посмотрела
на меня строго. — Не дрожи. Не смотри в глаза. Особенно Алихану. Понятно?
— Понятно.
Дверь распахнулась.
Они вошли.
Алихан — впереди. В чёрной футболке, джинсах, ботинках. Татуировки на руках чётко
видны. Шрамы на лице. Он шёл уверенно, властно, как хозяин.
За ним — Шакал, в костюме, как всегда. Потом охранники — десять человек, громил в
кожаных куртках. Громко, грубо, смеялись над чьей-то шуткой.
Алихан сел во главе стола. Шакал справа от него. Охранники расселись вдоль.
Никто не посмотрел на меня. Я была невидимкой. Мебелью.
— Подавайте, — сказал Алихан негромко.
Марьям кивнула мне. Мы вернулись на кухню, взяли огромные блюда с пловом. Тяжёлые,
горячие. Я едва удержала.
Принесли в столовую. Поставили на стол. Мужчины накладывали себе сами, щедро,
большими порциями.
Я вернулась за шурпой. Принесла. Поставила.
Потом самса. Я расставляла тарелки перед каждым. Руки дрожали. Я заставила их
успокоиться.
Проходя мимо Алихана, я почувствовала его взгляд.
Тяжёлый. Пронзительный.
Я не подняла глаза. Поставила тарелку. Отошла.
— Чай, — бросил он.
Я взяла чайник. Обошла стол, наливая в пиалы. Мужчины говорили между собой — о
делах, о ком-то, кто должен, о поставках чего-то. Я не вслушивалась.
Дошла до Алихана. Наклонилась, наливая чай в его пиалу.
Моя рука задрожала. Капля чая пролилась на стол.