Страница 68 из 92
— Помогите... — голос сорвался. — Мы замерзаем...
Пауза. Долгая.
Дверь открылась.
Старик. Лет семьдесят. Седая борода, выцветшие глаза, ватник. Смотрел на нас —
избитых, окровавленных, полуголых.
— Господи Иисусе...
— Пожалуйста, — я прохрипел. — Она умирает...
Старик помедлил секунду. Потом посторонился:
— Заходите. Быстро.
Тепло.
Оно навалилось как волна. Ударило, обожгло, затопило. Я едва устоял на ногах.
Изба маленькая. Печка в углу — раскалённая, живая. Стол. Лавки. Иконы на стене.
Старик суетился. Тащил одеяла, подушки. Бормотал что-то — молитвы или
ругательства, не разберёшь.
— На лавку её. Быстро.
Я уложил Олю. Она не двигалась. Глаза закрыты. Дыхание — едва заметное.
— Жива? — старик пощупал пульс. — Жива. Обморожение сильное. Ноги, руки. Нужно
греть. Медленно. Иначе гангрена.
Он знал, что делать. Тёплая вода — не горячая, тёплая. Растирал её ноги.
Осторожно. Профессионально.
— Ты врач? — спросил я.
— Фельдшер. Был. Сорок лет назад. — Он не поднимал глаз. Работал. — Что с вами
случилось?
— Долгая история.
— Вижу. — Он посмотрел на меня. На моё лицо — разбитое, опухшее. На тело — в
синяках, ссадинах, следах. — Бандиты?
— Можно и так сказать.
Старик кивнул. Не стал расспрашивать. Мудрый. Или просто привык — в глуши всякое
бывает.
— Тебе тоже помощь нужна, — сказал он. — Садись. Посмотрю.
— Сначала она.
— Упрямый. — Он усмехнулся. — Ладно. Сначала она.
Я сел на пол. У печки. Тепло обнимало, проникало внутрь. Мышцы расслаблялись. Боль
отступала.
Мы выжили. Выбрались. Нашли помощь.
Чудо? Судьба? Воля Аллаха?
Неважно. Главное — она жива. Дышит. Выживет.
Я смотрел на неё. На бледное лицо, на закрытые глаза, на губы — всё ещё синие, но
уже не такие страшные. Красивая. Даже сейчас. Даже после всего.
Моя. Только моя. Через ад прошли — и всё равно вместе.
Это не стокгольмский синдром. Не безумие. Не болезнь.
Это любовь. Настоящая. Та, которая сильнее смерти.
Оля открыла глаза через час.
Я сидел рядом. Держал её руку. Не отпускал ни на секунду.
— Алихан?..
— Здесь.
— Где мы?..
— В безопасности. Нашли дом. Старик-фельдшер. Помог.
Она огляделась. Изба. Печка. Иконы. Улыбнулась — слабо, едва заметно.
— Мы выжили?
— Выжили.
Слёзы потекли по её щекам. Она не вытирала. Я тоже не вытирал — свои.
Да. Я плакал. Впервые за двадцать лет — не от боли, не от ярости. От
облегчения. От счастья. От того, что она жива.
Варвар плачет. Смешно? Нет. Человечно.
Она сделала меня человеком. Вернула то, что я потерял давным-давно.
Способность чувствовать. Любить. Бояться за кого-то кроме себя.
— Алихан... — она сжала мою руку. — То, что они с тобой делали...
— Не говори об этом.
— Но я видела... я...
— Не. Говори. — Голос жёстче, чем хотел. — Это в прошлом. Забудь.
Она замолчала. Смотрела на меня. В глазах — боль. Не её — моя. Она чувствовала мою
боль как свою.
Вот что значит любить по-настоящему. Чувствовать чужую боль острее
собственной.
— Я не смогу забыть, — прошептала она. — Никогда. Но я не буду смотреть на тебя
иначе. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Ты — самый сильный человек, которого я знаю. То, что они сделали — не изменило
этого. Ты выдержал. Не сломался. Вытащил нас обоих.
Я молчал. Слова застряли в горле.
— Я люблю тебя, — сказала она. — Ещё сильнее. После всего.
— И я тебя.
Три слова. Простые. Главные.
Когда произносишь их после того, как прошёл через ад — они весят
больше. Звучат громче. Значат всё.
Я наклонился. Поцеловал её. Осторожно — губы всё ещё разбиты. Она ответила. Так же
осторожно. Так же нежно.
Старик деликатно отвернулся. Гремел чем-то у печки.
— Вам бы в больницу, — сказал он, не оборачиваясь. — Обоим.
— Нет больниц, — ответил я. — Нас ищут.
— Понял. — Он кивнул. — Тогда оставайтесь здесь. Сколько нужно. Места мало, но
выживете.
— Спасибо.
— Не за что. — Он повернулся. Посмотрел на меня внимательно. — Ты не простой
человек. Вижу. Но она смотрит на тебя как на бога. Значит, заслужил.
Заслужил ли? Не знаю. Я — убийца. Монстр. Варвар.
Но для неё — я всё. И она — всё для меня.
Этого достаточно.
Ночью я не спал.
Сидел у окна. Смотрел в темноту. Снег всё ещё падал — тихий, равнодушный. Заметал
следы. Наши и тех, кто нас привёз.
Оля спала. На лавке, под тремя одеялами. Дышала ровно. Цвет вернулся на щёки —
бледный, но живой.
Выжила. Мы выжили.
Но это не конец. Это начало.
Касумов думает, что победил. Что сломал меня. Что Варвара больше нет.
Ошибается.
Варвар жив. Варвар помнит. Варвар придёт.
Я закрыл глаза. Лица всплыли перед глазами — те, кто был в подвале. Касумов. Его
люди. Каждый.
Я запомнил. Каждое лицо. Каждый голос. Каждый удар.
И я найду их. Всех. Одного за другим.
Касумова — последним. Чтобы знал: все его люди мертвы. И он —
следующий.
А потом — уеду с ней. Далеко. Туда, где тепло. Где море. Где можно
начать заново.
Но сначала — месть.
Холодная. Расчётливая. Беспощадная.
Потому что я — Варвар.
И Варвар не прощает.
Никогда.
За окном выла вьюга. Снег заметал мир. А внутри меня разгоралось пламя.
Пламя ненависти. Пламя мести. Пламя любви.
Три огня. Один человек. Одна цель.
Выжить. Отомстить. Любить.
В таком порядке.
Я посмотрел на Олю. Спящую. Мирную. Мою.
Ради тебя — всё. Через любой ад. Через любую боль.
Ты — мой свет. Моя причина жить. Мой якорь в этом гнилом мире.
И я никому не позволю тебя отнять.
Никому.
Никогда.
Утро застало меня у окна. С планом мести в голове. С любовью в сердце. С яростью в
крови.
Касумов, ты покойник.
Ты просто ещё не знаешь.