Страница 67 из 92
Глава 25
Алихан
Холод убивает медленно.
Сначала — кожа. Покалывание, потом онемение. Потом — мышцы. Деревенеют,
отказываются слушаться. Потом — кровь. Густеет, еле ползёт по венам. И последнее
— сердце. Замедляется. Останавливается.
Я знал это. Видел, как люди умирают от холода. В горах Чечни, зимой девяносто
пятого. Мальчишки-срочники — замерзали прямо в окопах. Синие губы, белые лица,
открытые глаза. Мёртвые, но будто спящие.
Я не умру так. Не сегодня. Не здесь.
Она рядом. Живая. Дрожит.
И пока она дышит — я буду дышать тоже.
Тело не слушалось. Каждое движение — пытка. То, что они со мной делали... следы
остались. Глубокие. На коже, на мышцах, внутри. Боль — везде. Тупая, ноющая,
бесконечная.
Потом. Разберусь потом. Сейчас — выжить.
Я заставил себя сесть. Мир качнулся, поплыл. Тошнота ударила в горло. Проглотил.
Не время блевать.
Она лежала рядом. На мёрзлой земле, в разорванном платье. Босая. Губы синие. Кожа
— белая, как первый снег, который падал на нас с неба.
— Оля.
Не ответила. Глаза закрыты. Дышит? Дышит. Грудь поднимается. Едва-едва.
— Оля!
Глаза открылись. Мутные. Потерянные.
— Алихан... холодно...
— Знаю. Вставай.
— Не могу... ноги...
Обморожение. Уже началось. Если не согреть в ближайший час — потеряет пальцы. Или
стопы. Или жизнь.
Нет. Нет. Нет.
Ты не умрёшь. Я не позволю.
Руки связаны. Стяжки врезались в запястья так глубоко, что я перестал чувствовать
пальцы. Кровь засохла коркой. Нужно освободиться.
Зубами. Единственный вариант.
Поднёс руки ко рту. Зубы заныли от холода. Пластик — жёсткий, толстый, прочный.
Грыз. Долго. Упрямо. Челюсть свело судорогой. Поху|й. Вкус крови — своей.
Хруст.
Стяжка лопнула.
Руки свободны. Пальцы — как чужие. Белые, негнущиеся. Растирал друг о друга.
Больно. Хорошо. Боль — значит живой.
Подполз к ней. Развязал её руки — зубами, потому что пальцы всё ещё не слушались.
Она смотрела на меня. Глаза огромные, испуганные.
— Вставай. — Я схватил её за плечи. — Нужно идти.
— Куда?..
— Куда угодно. Двигаться. Иначе замёрзнем.
Поднял её. Она повисла на мне — ноги не держали. Я и сам едва стоял. Три пули
десять дней назад. Часы пыток сегодня. Тело — развалина.
Похуй. Похуй на тело. Тело — инструмент. Инструмент должен работать.
Сделал шаг. Ещё один. Ещё.
Она опиралась на меня. Вся. Полностью. Я нёс её вес и свой. Каждый шаг — как
подъём на Эверест.
— Алихан... — она всхлипнула. — Я не могу...
— Можешь. — Голос жёсткий. Командный. Как на войне. — Ты выживешь. Потому что я
сказал.
— Ты ранен... тебе самому...
— Мне похуй на себя. — Я посмотрел ей в глаза. — Слышишь? Похуй. Ты выживешь. Даже
если мне придётся нести тебя на руках до ближайшего города.
Она замолчала. Кивнула. Слёзы замерзали на щеках.
Вот так. Держись за меня. Я вытащу нас. Обещаю.
Лес был бесконечным.
Деревья — чёрные, голые — тянулись во все стороны. Снег падал всё гуще. Заметал
следы. Заметал нас.
Куда идти? Хуй знает. Главное — идти. Движение — жизнь. Остановка —
смерть.
Я искал ориентиры. Звёзды? Небо затянуто тучами. Мох на деревьях? Слишком темно.
Звуки? Тишина. Мёртвая, ватная тишина.
Когда-то я выживал в горах неделю. Без еды, без воды, с простреленным
плечом. Чеченская зима. Минус двадцать. Русские искали меня — я прятался в
пещерах, ел снег, спал на камнях.
Выжил.
Выживу и сейчас. Ради неё.
Оля спотыкалась на каждом шагу. Я держал её крепко — одной рукой за талию, второй
за плечо. Она дрожала. Всё сильнее.
— Расскажи что-нибудь, — сказал я.
— Что?..
— Что угодно. Говори. Пока говоришь — не уснёшь.
Она помолчала. Потом начала — тихо, сбивчиво:
— Когда я была маленькой... мама возила меня на море... в Крым... там было
тепло... солнце... я строила замки из песка...
— Продолжай.
— Мама... она смеялась... у неё был красивый смех... как колокольчики... — голос
задрожал. — Она умерла, когда мне было двенадцать... рак... быстро сгорела...
— Мне жаль.
— После неё... отец начал пить... сначала немного... потом всё больше... — она
всхлипнула. — Я ненавидела его. За то, что сдался. За то, что бросил меня одну.
Я молчал. Слушал. Её голос — тонкая нить, которая держала нас обоих на
поверхности.
— А потом... он продал меня тебе... — она засмеялась. Горько, надломленно. — И я
думала — это конец. Хуже быть не может. А потом...
— Потом?
Она посмотрела на меня. В глазах — что-то странное. Тёплое.
— Потом я полюбила тебя. И поняла — иногда из самого страшного вырастает самое
настоящее.
Из самого страшного — самое настоящее.
Она права. Мы встретились в аду. Полюбили друг друга в огне. И теперь
— выбираемся вместе.
Или умираем вместе.
Третьего не дано.
Я остановился. Прижал её к себе. Крепко. Она уткнулась в мою грудь — холодная,
дрожащая, живая.
— Я вытащу тебя, — прошептал я в её волосы. — Обещаю. А потом убью каждого, кто
это сделал. Медленно. Долго. Чтобы кричали.
— Знаю.
— И увезу тебя далеко. Туда, где тепло. Где море. Где можно строить замки из
песка.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она подняла голову. Посмотрела мне в глаза. И поцеловала. Губы ледяные,
потрескавшиеся, со вкусом крови. Самый лучший поцелуй в моей жизни.
Когда целуешь человека, с которым умираешь — это не просто поцелуй.
Это клятва. Обещание. Молитва.
Мы выживем. Потому что не имеем права умереть.
Свет.
Сначала я подумал — галлюцинация. Мозг замерзает, начинает видеть то, чего нет. Но
свет не исчезал. Мерцал между деревьями. Жёлтый. Тёплый.
— Оля. Смотри.
Она подняла голову. Увидела.
— Это... дом?
— Может быть. Идём.
Быстрее. Насколько могли — быстрее. Она уже не шла — я тащил её. На себе. Ноги
подкашивались. Мышцы горели. В глазах темнело.
Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Не сдавайся.
Дом. Маленький, деревянный. Изба. Свет в окне — керосиновая лампа. Дым из трубы.
Кто-то живёт.
Я подошёл к двери. Постучал. Кулаком — пальцы не слушались.
Тишина.
Постучал снова. Сильнее.
— Кто там? — Голос из-за двери. Старческий. Испуганный.