Страница 22 из 92
Я ёбнутый. Ломаю её, но злюсь когда она ломается. Хочу чтобы
смирилась, но нравится когда сопротивляется. Какого хрена со мной?
— Злишься? — спросил я. — Хорошо. Злость — это энергия. Лучше чем апатия.
— Я не злюсь. Я вас ненавижу.
— Знаю. — Я встал. — Но ты кончила вчера. Дважды. Кричала моё имя. Царапала мне
спину. Что это говорит о твоей ненависти?
Она побледнела, губы задрожали. Новые слёзы потекли по щекам.
— Это... не я... я не хотела...
— Твое тело — это и есть ты. — Я наклонился к ней. — Твоё тело хочет меня. А я
хочу твое тело...И твое нежную, но упрямую душу...
Хотел добавить что-то циничное. Жёсткое. Что рано или поздно и разум согласится.
Но слова застряли в горле.
Потому что смотрел в её заплаканные глаза и видел боль. Настоящую. Глубокую. Ту,
что я причинил.
И почему-то эта боль отдаётся во мне. Как будто я сам себе делаю
больно.
— Никогда, — прошептала она.
— Посмотрим, — сказал я тише чем планировал. Ее "никогда" впилось адской занозой в
то место, где должно быть сердце, которое я никогда не чувствовал...
Вышел. Закрыл дверь. Но не запер. Не знаю зачем. Просто... не запер.
Стоял в коридоре. Злился на себя. На эту слабость. На то что она забралась мне под
кожу.
Три недели. Три ёбаные недели она здесь. И уже переворачивает мою
жизнь с ног на голову. Думаю о ней постоянно. Вижу её когда закрываю глаза.
Хочу защищать от всех — включая себя самого.
Спустился в кабинет. Работал. Пытался работать. Но мысли возвращались к ней. К
тому как она сидела, обнимая колени. К слезам на щеках. К пустоте в глазах.
Не должно быть пустоты. Должен быть огонь. Даже если он меня жжёт.
В два часа не выдержал. Поднялся на третий этаж. Открыл дверь её комнаты без
стука.
Она сидела за столом, ела. Медленно, через силу. Лицо всё такое же несчастное. Но
ест. Это хорошо. Странно как это радует.
— Как завтрак?
Она вздрогнула, обернулась. Опустила глаза.
— Нормально. Спасибо.
Спасибо. Она сказала спасибо. Почему от этого тепло в груди?
— Молодец. — Подошёл, встал за её спиной. Положил руки ей на плечи.
Она окаменела под моими руками.
— Расслабься. Я не собираюсь тебя сейчас трахать.
Она вздрогнула от грубого слова.
— Хотя, — продолжил я, наклоняясь к её уху, — ты выглядишь очень соблазнительно.
Растрепанная, в одной рубашке, с моими следами на шее.
Она дёрнулась, попыталась встать. Я прижал её к стулу. Не сильно. Мягче чем
обычно.
Что за нежность? Раньше держал бы жёстко. А сейчас боюсь сделать
больно.
— Сиди. Доедай.
— Я не могу есть когда вы... когда вы так стоите...
— Привыкай. — Я массировал её плечи, чувствовал как она дрожит.
Хотел сказать что буду приходить каждую ночь. Брать её. Снова и снова. Жёстко.
Грубо.
Но вместо этого почувствовал как пальцы сами гладят её шею. Нежно. Успокаивающе.
Блять. Перебираю прядки на затылке, они шелковистые, мягкие, за
розовым ушком родинка. Наклонилсчя поцеловал, она сжалась еще сильнее.
Полоснуло по нервам бритвой. Убрал руки, отстранился.
— Сегодня вечером иди на ужин. К жёнам, — сказал я. — Нормально оденься,
причешись, держи лицо. Пора привыкать. Завтра дети приедут. Познакомишься.
Она кивнула, не глядя на меня.
— Хорошо. Жду тебя в семь.
Вышел.
Привыкание. Да. Она привыкает ко мне. Я приручаю её. Правильно. План
работает.
Тогда почему чувствую что это не я её приручаю? Что это она приручает меня?
Медленно. Незаметно. Одной слезой. Одним взглядом. Одним тихим «спасибо».
Опасная игра. Очень опасная. Потому что когда приручаешь кого-то — сам
становишься прирученным.
Вечер наступил быстро. В семь спустился в столовую. Жёны уже сидели — Зарема
холодная как лёд, Марьям тихая, Луиза нервная.
Оля вошла последней. В чёрном платье, волосы собраны, лицо бледное но спокойное.
Идёт медленно, осторожно. Между ног больно. Видно по походке.
Должен чувствовать удовлетворение. Власть. Контроль.
Вместо этого чувствую вину. Ёбаную вину. Хочется подойти, взять на руки, отнести
обратно в постель. Позаботиться.
Я сделал ей больно. Я — причина этой боли. Но от этого заводит еще
сильнее. Раздвинуть эти ножки, и языком зализать все ранки, чтоб извивалась
подо мной, терлась своим маленьким острым клитором о мой язык. Бляяядь, да
у меня уже стояк.
Что за хуйня со мной творится?
Села на своё место, в конце стола. Опустила глаза.
Зарема смотрела на Олю с презрением:
— Ой, а кто это к нам вернулся? Думала будешь прятаться в комнате неделю.
Я посмотрел на Зарему. Холодно. Она замолчала сразу. Знает этот взгляд.
Луиза хихикнула:
— А что с походкой? На лошади прокатилась?
Оля не ответила. Сжала кулаки на коленях. Побелела. Губы дрожат.
Хватит. Достаточно.
— Луиза, заткнись, — сказал я ровно.
Она замолчала.
Зарема не унималась:
— Это наше дело! Ты привёл в дом шлюху, таскаешься к ней каждую ночь, а мы должны
молчать?
Я встал. Медленно. Взглянул на Зарему. Она побледнела. Взмах руки и она от
пощечины отлетела со стула на пол. Все замерли.
— Запомни раз и навсегда. — Голос тихий, ледяной. — Что я делаю, с кем сплю, кого
привожу — не твое гребаное дело? Еще раз что-то ляпнешь своим языком - вылетишь
обратно в аул к своим родственникам. Ясно? И сидеть там будешь, одна, без
дочерей!
Защищаю её. Публично. От своих жён. Раньше бы плевать было. Пусть
грызутся между собой. А сейчас... сейчас не могу слышать как её оскорбляют.
Тишина. Гнетущая.
— Ясно, — прошептала Зарема.
— Хорошо. — Сел обратно. — Едим.
Ужин прошёл в полной тишине. Только стук приборов, только тихое жевание. Оля ела
медленно, почти не поднимая глаз. Я видел как дрожат её руки. Как она старается
держаться.
Сильная. Очень сильная. Сломанная, но не сдавшаяся. Именно это и
цепляет.
После ужина Марьям повела Олю наверх. Я остался с жёнами.
— Слушайте внимательно, — сказал я. — Девчонка моя. Я решаю что с ней делать. Если
кто-то из вас ещё раз попытается её обидеть словом или делом — вылетите из этого
дома. Без денег, без вещей, без крыши над головой. Вопросы?
Молчание.
— Отлично. Свободны.