Страница 4 из 40
Глава 3. Запах истинной
Аурэль
Был знойный летний день. Горячий воздух обжигал лёгкие, капли пота стекали с моего лица, оставляя влажные дорожки на коже. Я возвращался от восточных скал с охапкой гибких лиан, перекинутых через плечо. Наша старая хижина, расположенная недалеко от поселения, требовала починки. После последнего шторма крыша протекала в двух местах, и с каждым днём я откладывал это дело, надеясь на передышку. Но природа не ждала, а брат и подавно. Работать приходилось одному, впрочем, я привык. Привык к одиночеству и к тому, что моя тень — это единственный спутник.
Однако, к чему я так и не смог приспособиться, так это к палящему солнцу. Моя кожа, лишённая тёмного пигмента, горела даже под тканью накидки. Зрение плыло, стоило лучам ударить в глаза, как всё вокруг теряло чёткость, расплывалось, словно я смотрел сквозь мутную воду. Я часто думал, что родился не в том мире — или не тем, кем должен был. Ночные охотники-наги чувствуют себя под луной как рыба в воде, а я… я даже днём прятался в тени, точно загнанный зверь.
Тропа вилась мимо причала, где недавно бросили якорь два человеческих корабля. Я старался не смотреть в ту сторону, но звуки — скрип досок, крики чаек, гомон чужих голосов — навязчиво лезли в уши. Люди на Исгарне стали частым зрелищем, и каждый раз, видя их, я чувствовал странную смесь болезненного любопытства и скрытого раздражения. Они приплыли торговать, заключать союзы, налаживать мир, который сами же разрушили четыре зимы назад [1]. После перемирия, объявленного нашим вождём Кассием, люди начали появляться здесь всё чаще. Их присутствие казалось мне противоестественным, как если бы хищник и жертва вдруг решили делить одну нору. Старая рана о резне не давала забыть, какими жестокими могут быть эти существа с гладкой кожей.
Внезапно моё зрение предательски поплыло, и я налетел на что-то твёрдое.
— Куда прёшь, малец? — раздался грубый мужской голос, пропитанный хрипотцой.
Я высунул голову из-под охапки лиан и увидел перед собой невысокого коренастого мужчину с клочковатой бородой. От него разило кислым вином и застарелым потом — запах, от которого меня сразу замутило.
— Извините, — выдавил я, стараясь говорить ровно. — Я вас не заметил.
— Не заметил? — он оскалился, обнажив жёлтые зубы. — Хочешь сказать, я незаметный?
Я сжал челюсти. Чешуя на плечах едва заметно приподнялась — старая привычка, которую я так и не смог искоренить. Спорить с человеком, от которого разило дешёвым пойлом, не было ни сил, ни желания.
— Солнце слепит, — коротко пояснил я.
Он хмыкнул, смерил меня оценивающим взглядом — задержался на бледной желтоватой чешуе, покрывающих почти всё моё тело, на белых волосах, выбившихся из-под капюшона, — и смачно сплюнул под ноги.
— Альбинос, что ли? Вот уродец. Проваливай, пока я добрый.
Я не ответил. Просто обошёл его, чувствуя, как внутри закипает знакомая горечь.
Уродец
. Я давно перестал обижаться на это слово — оно стало частью меня. Среди людей, среди нагов — неважно. Я везде был чужим.
Я уже сделал несколько шагов, когда ветер внезапно переменился. И я замер.
Запах.
Тонкий, едва уловимый, но такой отчётливый среди вони рыбы, человеческого пота и смолы. Он напоминал франжипани — те белые цветы с жёлтой сердцевиной, что росли у восточных скал. Но здесь, в порту, их не было. Откуда?
Я медленно повернул голову, втягивая воздух. Запах шёл от кораблей. Оттуда, где у трапа толпились люди — торговцы, моряки, несколько женщин в длинных платьях. Солнце слепило, и я не мог разглядеть лиц, это были лишь смутные силуэты. Но этот аромат… он будто проник под чешую, заставив сердце биться чаще.
Запах рассеялся так же внезапно, как появился. Я поправил ношу и зашагал дальше, стараясь не оглядываться. Но мысли уже закрутились, не давая покоя.
Показалось.
Я убеждал себя, что это просто игра воображения. Мало ли какие духи привезли человеческие женщины. Или, может, кто-то из них случайно прошёл мимо цветущего куста перед отплытием. Глупо придавать этому значение.
И всё же аромат не шёл из головы. Он засел где-то глубоко, вцепился в память, как колючка, которую невозможно отлепить. Старейшины говорили, что истинная пара узнаётся по запаху. Он единственный и неповторимый, его невозможно ни с чем спутать, ведь он проникает в самую душу, минуя разум. Я всегда считал это сказкой, красивой легендой для тех, кому посчастливилось родиться «правильными». Кому может понадобиться выцветший наг, над которым смеются даже собственные сородичи? Я не ждал пару, не надеялся. Я просто смирился с тем, что до конца своих дней буду один — как те старые вараны, что доживают век в пещерах у северных скал.
Но сейчас, впервые в жизни, я почувствовал то, чего не испытывал никогда. Это было похоже на древний и глубинный зов, не поддающийся контролю. Он пугал меня до дрожи. Пугал сильнее, чем палящее солнце и презрение целого мира.
Я встряхнул головой, отгоняя наваждение, и ускорил шаг.
[1] — единица измерения времени для календаря нагов. Возраст нага измеряется в количестве пережитых зим (периодов спячки). 1 Зима приблизительно составляет 3 года. «Четыре зимы назад» значит «двенадцать лет назад».