Страница 86 из 113
По возвращении в родовой замок Сигэнорри, распорядился о начале обучения Дмитрия воинскому искусству — кэндзюцу, фехтованию на мечах, без которого статус, дарованный ему, оставался бы пустой формальностью. Наставником назначили одного из старших мастеров школы, служившей дому Сигэнорри не первое поколение, — сурового, немногословного человека по имени Мацудайра Гэнъэмон, известного своей требовательностью и полным равнодушием к происхождению учеников: перед его взглядом все, от знатного самурая до безродного простолюдина, представали в равной мере неумелыми новичками. Первые недели обучения дались Дмитрию тяжело — тело, привычное к работе рубанком и топором, слушалось иных мышц, чем требовало владение мечом, и не раз после занятий он возвращался домой с ноющими плечами и ссадинами от учебных ударов бамбуковым мечом-синаем. Но постепенно — и здесь проявилось то самое уникальное свойство его мышления, о котором прежде и не подозревали ни он сам, ни его наставник, — Дмитрий начал переносить на фехтование те навыки восприятия, что годами вырабатывались в его руках плотницким ремеслом. Мацудайра-сэнсэй, первым заметивший эту странность, однажды, наблюдая за учеником, задумчиво произнёс, что Дмитрий бьётся не так, как прочие: не заучивая приём за приёмом механически, а будто прислушиваясь к некоему внутреннему рисунку движения противника. Дмитрий, услышав это замечание, не сразу нашёл, что ответить, — но, вдумавшись, признал правоту наставника: действительно, годы работы с древесиной приучили его тело угадывать, где дерево поддастся легко, а где будет сопротивляться, где пойдёт трещина при неверном усилии, а где нужно приложить силу постепенно, вдоль естественного направления волокон, — и то же самое чувство он теперь безотчётно применял, наблюдая за противником: угадывая направление его следующего движения так же, как угадывал бы направление скола в непрочном сучке. Особенно ясно это проявилось в понимании баланса оружия. Меч, в отличие от рубанка, был инструментом непривычным, но сам принцип — искать точку равновесия, чувствовать, где сосредоточена масса орудия, как распределяется усилие вдоль рукояти при замахе, — оказался тем же самым принципом, что Дмитрий годами применял, выбирая нужный инструмент для нужной работы. Мацудайра-сэнсэй, отметив эту особенность, начал строить обучение своего необычного ученика несколько иначе, чем для прочих: не столько вдалбливая заученные формы ката, сколько поощряя в нём это природное чутьё баланса и направления, направляя его в верное русло воинской дисциплины.
К концу зимы Дмитрий уже мог на равных выдержать учебный бой с иными менее опытными самураями гарнизона — не благодаря выучке, которой ему всё ещё недоставало, а именно благодаря этому необычному, рождённому в столярной мастерской чувству равновесия и направления силы, которое всё больше начинало восприниматься окружающими не как курьёз, а как достойное уважения, пусть и непривычное, воинское дарование.
Возвышение статуса принесло с собой и перемены иного рода — куда менее очевидные для окружающих, но куда более тяжело дававшиеся самому Дмитрию. Прежний построенный им для себя дом, где он прожил не один месяц, остался в прошлом: теперь ему полагалось жилище в замковом квартале, среди домов прочих приближённых к даймё, — небольшое, но добротное строение с собственным двориком, отдельной мастерской и даже слугой, приставленным для ведения хозяйства. Крестьяне, прежде видевшие в нём соседа, пусть и странного, чужеземного, но всё же равного себе по положению человека, теперь при встрече склонялись перед ним в поклоне — не низком, не подобострастном, но вполне определённом, каким полагалось приветствовать человека, приближённого ко двору. Дмитрий, вспоминая это, неизменно чувствовал внутри что-то похожее на укол неловкости, почти вины: слишком свежа была память о его собственном мире — мире двадцать первого века, где подобные знаки почтения по признаку сословия давно стали пережитком, а порой и предметом откровенной насмешки.
Однажды, встретив на дороге старого крестьянина Гэнзо — он увидел, как старик, узнав его в новом платье с мечом на поясе, торопливо и неловко склонился в поклоне, явно смущённый не меньше самого Дмитрия этой внезапной переменой их отношений. Дмитрий тогда невольно шагнул навстречу, желая то ли остановить этот поклон, то ли как-то смягчить неловкость момента, — но вовремя удержался, вспомнив наставления отца Феррейры о том, что излишняя фамильярность со стороны знатного человека способна не облегчить, а напротив, поставить простолюдина в ещё более неловкое и даже опасное положение. Он лишь коротко, по возможности сердечно, кивнул старику в ответ и произнёс несколько тёплых слов о здоровье его семьи — жест, оставивший в нём самом горькое послевкусие компромисса между тем, кем он был прежде, и тем, кем становился теперь.
По вечерам, оставшись один в новом, непривычно просторном жилище, Дмитрий нередко возвращался мыслями к этому противоречию — к тому, как странно и неотвратимо меняется человек, оказавшийся вырванным из одной эпохи и брошенным в другую, где сама ткань общественных отношений сплетена по совершенно иным законам. Он понимал, что не в силах ни отменить, ни в одиночку исправить порядок вещей, который окружал его теперь со всех сторон, — но твёрдо решил для себя одно: каким бы высоким ни становилось его положение при дворе Сигэнори, он не позволит себе забыть, откуда пришёл, и не превратится в того надменного, слепого к чужой нужде человека, каких он достаточно насмотрелся среди иной здешней знати. С этой мыслью, укрепившейся в нём после осенней стычки на горной дороге не меньше, чем воинское мастерство в его руках, Дмитрий и встречал наступающую весну — весну, которой предстояло стать для него временем ещё более глубоких перемен, чем все, что случились прежде.