Страница 85 из 113
— Такие порядки здесь. Вести раненых не на чем, оставить тут и прислать за ними потом повозку— слишком долго, они помрут раньше чем она приедет. Помнишь я говорил тебе про Бусидо? Это путь воина. Самурай всегда готов к смерти и не боится её. Для него большая честь умереть за господина в бою и то, что его раненого добили, это не умаляет его заслуги. Семьи погибших получат от Сигэнорри материальные компенсации за них, так это здесь устроено.
Вечером того же дня, когда кортеж, ускорив шаг, добрался наконец до ближайшей почтовой станции и расположился на ночлег, даймё созвал уцелевших старших самураев и в их присутствии официально объявил свою волю: отныне Дмитрий приближается к его особе не просто как наёмный мастер, но как доверенное лицо при дворе, со статусом, приравненным к асигару — личному оруженосцу и телохранителю знатного дома. В знак этого возвышения ему даровалось право носить один меч — честь, которой прежде простолюдин, будь он хоть трижды искусным мастером, добиться попросту не мог; ношение оружия было привилегией, отделявшей воинское сословие от прочих столь же строго, как цвет платья или манера речи. Сигэнорри торжественно извлёк из своих личных запасов короткий меч в ножнах и держа его поперёк одной рукой протянул ему. Дмитрий ощущая всей кожей торжественность момента, сел на колени перед ним и со всеми церемониальными знаками, какие успел выучить, благовейно принял двумя руками низко поклонившись. После встал и слегка волнуясь засунул себе за пояс. Теперь его должны были именовать, как Дзимитори-доно — новый статус какой ему позволял быть равным среди воинов и соответственно делал вассалом Сигэнорри со всеми вытекающими отсюда для него привилегиями. И хотя между ним и самураями ещё была дистанция, он стал на одну ступеньку выше чем был до этого. Старшие самураи, присутствовавшие при этом объявлении, восприняли новость сдержанно, но без явного неудовольствия — многие из них видели своими глазами, как чужеземец не струсил и не прятался вместе со священником, а принял с риском для своей жизни участие в битве. Один из ветеранов охраны, седой воин по имени Хиконодзё, прежде относившийся к Дмитрию с плохо скрываемым недоверием, в тот вечер подошёл к нему сам, молча протянул чашу сакэ и, не говоря лишних слов, коротко кивнул — жест, значивший в устах этого немногословного человека больше, чем длинная речь.
Прошло ещё три дня, прежде чем кортеж, миновав знакомые уже холмы и долины, вновь приблизился к границам родных земель Сигэнори. Вдоль дороги, насколько хватало глаз, тянулись ухоженные рисовые поля, крестьянские дома, и даже издалека уже можно было различить очертания тех самых укреплений, которые Дмитрий строил последние месяцы. Сердце его на миг сжалось — не от страха, а от странного чувства возвращения, которое он никогда не предполагал испытать в этом чужом, но уже ставшем почти родным мире. У ворот ущелья их встречали. Дмитрий, глядя на частокол, на свежие следы глиняной обмазки, на ровные ряды кольев во рву, вдруг понял, что это действительно было сделано им. Своими руками. Своей головой. И от этой мысли внутри разлилось что-то похожее на гордость — не надменную, а скорее ту, что чувствует мастер, увидевший завершённую работу. Он спрыгнул с лошади, прошёл к первой линии укреплений и приложил ладонь к прохладному дереву частокола. Под пальцами шершавилась кора, кое-где уже успевшая потрескаться на солнце. Где-то вдалеке кричали крестьяне, собирая урожай, а над головой, в ярко-синем небе, кружили птицы. И в этом простом, обыденном движении земли вокруг неё чувствовалось что-то почти незыблемое, вечное — то, чего так не хватало ему в его прежней жизни, где всё было предсказуемо до зевоты, но при этом лишено подлинного смысла.
— Ну что, Волков, — сказал он тихо по-русски, — кажется, ты всё-таки пустил корни. Посмотрим, что из этого вырастет.
Он усмехнулся собственным словам, отнял руку от бревна и пошёл в лагерь, где его уже ждал горячий ужин и долгожданный отдых. Путь в Эдо, встреча с сёгуном, разговоры с даймё — всё это осталось позади, но где-то в самой глубине души Дмитрий знал: то, что случилось в столице, не пройдёт бесследно. Его имя теперь произносили в самых высоких покоях страны, а значит, его судьба отныне была связана с этим миром куда прочнее, чем он мог предполагать.
Сидя вечером у костра, глядя на пляшущие языки пламени и слушая негромкий говор крестьян, собравшихся неподалёку, Дмитрий вдруг поймал себя на мысли, что впервые за очень долгое время не думает о том, как бы вернуться назад. Его прежняя жизнь — жена, дочери, ипотека, шумный город, бесконечные заказы на кухни и шкафы — казалась ему теперь почти нереальной, будто сном, который он видел когда-то и который постепенно стирается из памяти с каждым прожитым здесь днём. Он не знал, что ждёт его впереди — новые войны, новые стройки или, возможно, что-то совсем иное. Но он знал одно: у него есть руки, у него есть ум, у него есть место в этом мире, и он намерен использовать это сполна. Как когда-то, ещё в той, прежней жизни, он сказал себе, глядя на унылый пейзаж за окном своей квартиры: «Надо хоть раз в жизни выбраться куда-то по-настоящему далеко». И он выбрался. Дальше, чем мог представить. Пламя костра лизнуло ночное небо, где уже зажигались первые звёзды, и Дмитрий, подняв взгляд, увидел в этом бесконечном просторе что-то, что раньше не замечал: не безразличную пустоту, а огромный, сложный и прекрасный мир, в котором у него теперь было своё место и своё дело. И это было не так уж мало для человека, который когда-то был просто столяром из спального района.