Страница 84 из 113
Глава 21 Право на меч
Кортеж двигался неспешно — груз с серебром и тюками шёлка требовал осторожности, а осень уже подступала к предгорьям, окрашивая склоны в багрянец и золото. Дорога, петлявшая между двумя невысокими грядами, сузилась настолько, что носильщики паланкина шли почти в затылок друг другу, а личная охрана даймё, обычно рассредоточенная по флангам, вынуждена была стянуться ближе к центру колонны. Именно этим неудобным местом — узким перевалом, заросшим по обеим сторонам густым кустарником и молодым бамбуком, — и решили воспользоваться нападавшие.
Первый сигнал тревоги подал передовой дозорный — резкий крик, оборвавшийся на середине слова. Затем с обеих сторон дороги, из зарослей, посыпались стрелы, и следом, с гортанными выкриками, на колонну хлынули фигуры в тёмной, неприметной одежде — не регулярные воины какого-либо известного дома, а скорее разбойники-родоку, усиленные, как позже выяснилось, несколькими наёмными ронинами враждебного клана, давно точившими зуб на растущее влияние Сигэнори в этих землях. Их было не меньше двадцати — против отряда охраны в полтора десятка человек, растянутого узкой походной колонной и захваченного врасплох. Паланкин даймё сразу же оказался в центре свалки: двое нападавших, ловко проскочив мимо первой линии охраны, бросились прямо к носилкам с обнажёнными мечами. Личная стража Сигэнори, разделившись, приняла на себя основной удар с флангов, и на какое-то мгновение — то самое мгновение, что решает исход боя, — возле паланкина оказалось слишком мало защитников. Дмитрий, услышав первый крик, среагировал раньше, чем успел осмыслить происходящее — годы работы с деревом выработали в нём рефлекс мгновенной реакции руки на внезапную опасность, будь то соскользнувшее долото или падающая балка. Он бросился к повозке нагруженную товаром, там среди прочего лежал свёрток с его плотницким инструментом. Сигэнорри настоял, чтобы он захватил его ещё при выезде из дома, на всякий случай. Дорога— вещь непредсказуемая, вдруг сломается ось колеса или ещё что-то, инструмент плотника будет, как нельзя кстати. Из лежащих внутри инструментов более-менее подходящий под оружие было тяжёлое тесло— с длинной деревянной рукояткой, широким остро заточенным лезвием — и бросился туда, где двое разбойников уже теснили защитников паланкина.
Первого он встретил ударом своего инструмента наотмашь — не изящным, не воинским приёмом, а тяжёлым, страшным по силе размаха плотника, годами привыкшего вгонять инструмент в твёрдую древесину. Удар пришёлся нападавшему в висок, и тот, не издав ни звука, повалился наземь. Второй разбойник, отвлечённый падением товарища, на миг замешкался — и этого мига Дмитрию хватило, чтобы вогнать острие лезвия тому под горло, практически перерубил его. Из раны брызнула тёмно-красная артериальная кровь. Разбойник попытался взмахнуть в ответ мечом, но не успел, Дмитрий глубже всадил тесло и ногой оттолкнул того от себя. Тело упало, как подкошенное. Вытаскивать своё оружие из тела не было времени, поэтому Дмитрий подхватил с земли меч, выпавший из руки убитого. Меч этот, был коротким и потяжелее самурайской катаны, судя по всему, принадлежал не самому разбойнику, а какому-то павшему ранее самураю из охраны. Клинок в руке лежал непривычно — тяжелее долота, но легче рубанка, с балансом, вовсе не похожим на плотницкий инструмент, — и всё же, сжимая рукоять, Дмитрий с удивлением поймал себя на том, что руки его, столько лет отмерявшие вес и центр тяжести бруса и доски, безошибочно нащупывают точку равновесия и в этом чуждом орудии. Ещё один противник, только что зарубивший одного из телохранителей даймё, бросился на него с высоко поднятым над головой мечом и яростным воплем; Дмитрий, не успевая парировать классическим приёмом, которого попросту не знал, сделал то единственное, что подсказало ему плотницкое чутьё, — не отбил удар, а ушёл с линии атаки коротким, почти танцевальным шагом в сторону, своим мечом сбивая удар противника, как уходят от соскочившего с верстака инструмента, — и, воспользовавшись тем, что тот по инерции пронёс клинок мимо цели, рубанул наискось, целясь не в тело, а в вооружённую руку. Удар пришёлся точно по предплечью, чуть выше запястья, — Дмитрий даже не успел осознать, что он увидел: остро заточенная сталь словно нож сквозь мягкое масло прошла по руке противника, ему даже на мгновение показалось, что ничего не произошло, когда в ту же секунду, предплечье с занесённым мечом отлетело в сторону, и разбойник, взвыв, повалился на колени, зажимая культю из которой начала хлестать кровь. Не давая себе времени осмыслить содеянное, Дмитрий обернулся к паланкину — и увидел, что Сигэнорри, вылез из него, обнажил свой меч и тоже решил принять участие в битве, лихо отправив к праотцам сразу нескольких нападающих. Самураи из свиты заметив сражающегося господина, тут же бросились к нему создавая вокруг него плотное живое кольцо и таким образом двигаясь и отражая атаки. Схватка продлилась от силы четверть часа, но показалась Дмитрию куда более долгой — время в бою, как он успел заметить, текло иначе, растягиваясь до бесконечности в иные секунды и сжимаясь до неразличимого мига в другие. Уцелевшие разбойники, потеряв не менее семи человек убитыми и не меньше стольких же ранеными, отступили в заросли так же стремительно, как появились, оставив на дороге тела, брошенное оружие и лужи крови, быстро впитывавшиеся в сухую осеннюю землю.
Когда всё утихло, Сигэнорри с окровавленным мечом осмотрел поле короткой стычки, убедившись, что Дмитрий жив и не ранен, он коротко кивнул ему. Раненых тут же добили без всяких церемоний, причём и своих и чужих, сбросив их тела с дороги вниз. К нему подошёл отец Феррейра, какой был бледен, как полотно, но старался не показывать свой страх, его руки судорожно перебирали чётки, а губы шептали слова молитвы на латыни. Его послушники и он сам лишённый оружия, вынуждены были присесть возле повозки во время нападения, ожидая чем всё закончится.
— Дзимитори, ты вёл себя как настоящий воин. Если б ты спрятался с нами, никто не осудил бы тебя. Ты не самурай, у тебя нет оружия, поэтому не обязан был вмешиваться в битву. Но ты показал, что у тебя сильный дух, ты защитил даймё, ты спас жизни его воинам…это благородный поступок и он не забудется.
— Бросьте, святой отец. Я поступил, как любой нормальный мужчина, не вижу здесь ничего особенного. На кону стояли не только жизни ваша и даймё, но и моя тоже, а я ею очень дорожу знаете ли. Меня больше интересует, почему раненых и своих, и чужих добивают?