Пока цветёт Сакура

— Мои лазутчики называют цифру около тысячи двухсот человек, из них не менее трёхсот — стрелки с тэппо, — ответил Сигэнорри, и по залу пробежал сдержанный, но ощутимый ропот: подобное количество огнестрельного оружия у соседей до сих пор оставалось для многих неприятным сюрпризом. — У нас же наберётся около девятисот, считая асигару из окрестных деревень и моих личных вассалов.

— Мы уступаем числом, — заметил Хатано мрачно.

— Мы уступаем числом, — согласился Сигэнорри с той спокойной, почти безмятежной прямотой, что, как уже успел заметить Дмитрий, отличала даймё в минуты наибольшей опасности, — но не позицией. Дзимитори-сан, — он повернулся к Дмитрию, и все взгляды в зале обратились туда же, — ты объезжал переправу через Огаву в прошлом месяце. Что ты можешь сказать о том месте?

Дмитрий, стараясь не выдать волнения от того, что военная судьба целого клана внезапно оказалась предметом его суждения, шагнул ближе к карте.

— Брод узок, — сказал он, вспоминая тот день, когда объезжал границу, — не шире десяти-двенадцати шагов, и с обеих сторон его обрамляют крутые, поросшие кустарником берега. Если Такаги начнёт там переправу, его войско будет вынуждено выходить на наш берег узкой колонной, теряя строй, — и в этот самый момент оно будет наиболее уязвимо.

— К чему ты клонишь? — спросил Мацуда, прищурившись.

— Если мы позволим ему начать переправу, — продолжил Дмитрий, чувствуя, как мысль обретает форму по мере того, как он её произносит, — но встретим выходящих на берег стрелками, расставленными полукругом на возвышенности над бродом, мы сможем бить по колонне прежде, чем она успеет развернуться в боевой порядок. Его численное превосходство не будет иметь значения, если в бою одновременно смогут участвовать лишь по несколько человек с каждой стороны.

В зале воцарилось молчание — не враждебное, но задумчивое, — и Дмитрий видел, как Сигэнорри, склонив голову, обдумывает услышанное с тем же вниманием, с каким прежде обдумывал донесения лазутчиков.

— План разумен, — произнёс наконец даймё, — но рискован: если Такаги заподозрит засаду и не станет переправляться в этом месте, а найдёт другой брод или обойдёт нас стороной, мы потеряем драгоценное время. Однако иного выбора у нас, по всей видимости, нет. Мацуда, ты возьмёшь конный отряд и укроешь его в лесу за холмом, что выше по течению, — если Такаги всё же попытается обойти нас, ты ударишь ему во фланг. Хатано, ты будешь командовать стрелками на возвышенности, как предложил Дзимитори-сан. Я сам поведу основные силы и встречу тех, кто всё же прорвётся через ваш заслон.

Военачальники склонили головы в знак согласия, и совет, обсудив ещё несколько частностей — расположение запасных отрядов, сигналы для перегруппировки, порядок отхода в случае неудачи, — разошёлся, чтобы каждый мог занять место, назначенное ему в предстоящем сражении.

Выступление войска началось ближе к полудню, когда солнце уже разогнало утренний туман и щедро освещало колонны воинов, растянувшиеся по дороге, ведущей на юг, к границе владений. Зрелище это, признаться, поразило Дмитрия сильнее, чем он ожидал. Здесь, среди чужих гор и чужих богов, марш японского войска обрёл собственную, непривычную для него торжественность. Впереди колонны несли большие шёлковые знамёна — норимоно — с гербом клана Сакакибара, туго натянутые на бамбуковые рамы так, что герб был виден издалека, даже когда ветер стихал. За знамёнами следовали конные самураи в полном доспехе, чьи шлемы, украшенные то оленьими рогами, то полумесяцем, то стилизованными языками пламени, придавали каждому всаднику вид полусказочного существа, вышедшего из старинного сказания. Далее шли пешие копейщики, чьи длинные, в два человеческих роста, копья-яри покачивались в такт шагу, будто колосья на ветру, а замыкали шествие стрелки с тэппо — их фитили, ещё не зажжённые, свисали свёрнутыми кольцами у пояса, дожидаясь своего часа.

В дорогу войска провожали жители окрестных деревень — старики, женщины, дети, — стоявшие вдоль обочин с молчаливой, тяжёлой тревогой на лицах. Кто-то из женщин украдкой утирал слёзы, кто-то шептал молитвы, а несколько стариков, завидев проходящих мимо асигару из своей деревни, выкрикивали напутствия, стараясь придать голосу бодрости, хотя в глазах у них читалось совсем иное.

Дмитрий ехал в середине колонны, среди штабных всадников Сигэнори, верхом на невысокой, но крепкой горной лошади, к которой он за минувший год успел уже привыкнуть куда лучше, чем к иным местным обычаям. По правую руку от него ехал молодой самурай по имени Кэнсиро, определённый Сигэнорри в проводники и, как подозревал Дмитрий, ещё и в скрытые наблюдатели за поведением чужеземца в бою, — юноша не старше двадцати лет, с открытым, ещё не тронутым войной лицом, то и дело поглядывавший на Дмитрия с плохо скрываемым любопытством.

— Дзимитори-сан, — не выдержал наконец Кэнсиро, когда колонна миновала последнюю деревню перед границей и углубилась в редкий сосновый лес, — правда ли, что на вашей родине воины сражаются иначе, чем здесь?

— Иначе, — согласился Дмитрий, — и в то же время не так уж иначе, как хотелось бы думать. Люди повсюду убивают друг друга по одним и тем же причинам — из-за земли, из-за чести, из-за страха потерять то немногое, что у них есть. Меняется лишь оружие, которым это делают.

Кэнсиро задумался над этими словами, и некоторое время они ехали молча, слушая мерный скрип сёдел и глухой топот сотен ног по утоптанной дороге.

К вечеру войско достигло невысокой гряды холмов, за которой, как объяснил Сигэнорри, лежала уже спорная приграничная долина, а за ней — брод через реку Огаву. Здесь был разбит лагерь: костры, разожжённые с той расчётливой осторожностью, что не выдаёт врагу истинной численности войска, палатки военачальников, поставленные вокруг штандарта даймё, и цепь дозорных, высланных вперёд, чтобы предупредить о приближении противника загодя.

Дмитрий, сидя у одного из костров рядом с Хатано и несколькими стрелками, которых старому самураю предстояло вести на возвышенность у брода, слушал, как где-то в темноте, за грядой холмов, доносится едва уловимый, далёкий гул — не то ветра в кронах деревьев, не то отголосок движения куда большего, чужого войска, готовящегося на рассвете вступить в реку, которая назавтра, быть может, обагрится кровью с обоих её берегов.

— Разведчики видели их костры, — сказал Хатано глухо, глядя в огонь. — Такаги встал лагерем в трёх ри отсюда, на своём берегу. Завтра с рассветом он двинется к броду.