Страница 102 из 113
Дмитрий кивнул, чувствуя, как холодная тяжесть предстоящего сражения медленно опускается ему на плечи — та самая тяжесть, что охватывала его прежде разве что в самые тревожные ночи после прибытия на эту землю, когда он ещё не знал, выживет ли вообще среди чужих людей и чужих богов. Теперь, глядя на россыпь дальних вражеских костров, отражавшихся тусклым заревом в низких облаках, он думал не столько о собственной судьбе, сколько о том, что где-то далеко позади, в усадьбе Сигэнорри, О-Тиё, должно быть, сейчас тоже не спит, глядя в тот же тёмный небосвод и гадая, увидит ли она его снова.
Он потрогал висевший на груди офуда, прижал ладонь к груди поверх рубахи, и, завернувшись плотнее в плащ, приготовился ждать рассвета — того рассвета, что должен был принести с собою первую в его жизни настоящую битву на чужой, но всё более родной земле. Сон не шёл к нему, и потому Дмитрий поднялся ещё затемно, когда небо на востоке только-только начинало сереть, а костры лагеря давно прогорели до тлеющих углей. Он застал Хатано уже на ногах — старый самурай стоял у края лагеря, глядя в сторону невидимой пока реки, и в его неподвижной фигуре было что-то от каменного изваяния, какие Дмитрий видел у придорожных святилищ.
— Не спится, Дзимитори-сан? — спросил Хатано, не оборачиваясь.
— Не спится, — признался Дмитрий, останавливаясь рядом. — А вам?
— Я провёл в своей жизни восемьдесят три сражения, — ответил старик после недолгого молчания, — и перед каждым из них я спал одинаково плохо. Думаю, тот воин, что спит крепко в ночь перед битвой, либо глуп, либо уже наполовину мёртв душою.
Дмитрий невольно улыбнулся горькой правде этих слов и вслед за Хатано принялся будить остальных стрелков — тех три десятка асигару, которым предстояло вместе с ними подняться на возвышенность над бродом прежде, чем солнце позолотит верхушки деревьев на другом берегу.
Подъём занял не более получаса: пологий, поросший низким кустарником склон холма, нависавший над самой переправой, оказался достаточно удобен, чтобы укрыть три десятка стрелков в зарослях, не выдавая их присутствия ни дымом, ни блеском металла. Хатано лично расставлял людей, указывая каждому его позицию коротким взмахом руки, и в этой безмолвной, привычной сноровке чувствовалась многолетняя выучка человека, который не в первый раз готовил засаду.
Дмитрий, не имевший при себе тэппо, — Сигэнори счёл разумным не доверять чужеземцу оружие, к владению которым тот не был приучен с детства, — устроился чуть позади стрелков, рядом с Кэнсиро, вооружённым коротким луком, и принялся наблюдать, как светлеющее небо медленно проявляет очертания долины внизу: извилистую ленту реки, серебрившуюся в предрассветных сумерках, узкую полосу брода, где течение становилось мельче и спокойнее, и дальний, ещё тёмный лес на противоположном берегу, за которым, как знал теперь каждый в лагере, стояло войско Такаги Ёсинаги.
Ждать пришлось немногим более часа. Первыми показались вражеские разведчики — трое всадников, осторожно выехавших к самой кромке воды на дальнем берегу и некоторое время всматривавшихся в противоположный склон, прежде чем один из них, очевидно удовлетворённый увиденным — а вернее, не увидевший ничего подозрительного в укрытых зарослях позициях Хатано, — развернул коня и ускакал обратно в лес, доложить, что путь свободен.
— Началось, — прошептал Хатано, и по цепочке залёгших в кустарнике стрелков пробежало едва уловимое движение — кто-то плотнее прижал приклад к щеке, кто-то в последний раз проверил, крепко ли держится тлеющий фитиль в серпентине.
Не прошло и четверти часа, как из леса на дальнем берегу начали появляться первые ряды войска Такаги — сперва пешие копейщики, выстроившиеся плотной колонной у самой кромки воды, а следом конные самураи под собственными сасимоно, чьи гербы — три сплетённых стебля бамбука — Дмитрий теперь узнавал издалека без труда. Колонна, как и предвидел он сам ещё накануне на военном совете, начала втягиваться в узкий брод, теряя строй по мере того, как вода поднималась до колен, а после и до пояса идущим впереди воинам, вынужденным поднимать копья повыше, чтобы не намочить их наконечники.
Хатано ждал — ждал с той же каменной невозмутимостью, с какой стоял утром на краю лагеря, — пока голова вражеской колонны не достигла середины брода, а хвост её ещё оставался на дальнем берегу, зажатый в собственной тесноте и лишённый возможности ни развернуться, ни отступить в порядке.
— Огонь! — скомандовал он наконец, и слово это, произнесённое негромко, но отчётливо, потонуло в грохоте тридцати выстрелов, слившихся почти в один сплошной раскат, разорвавший предрассветную тишину долины.
Дмитрий видел, как густой белый дым мгновенно заволок кустарник вокруг стрелков, как передние ряды колонны Такаги дрогнули и стали валиться в воду один за другим, а с дальнего берега донёсся многоголосый крик — не то боли, не то ярости, не то запоздалого понимания того, что переправа, казавшаяся безопасной, обернулась смертельной ловушкой. Вода у брода на глазах темнела, а те воины Такаги, что ещё оставались на ногах, заметались в тесноте, не зная, продолжать ли движение вперёд, под новый залп, или отступать назад, в давку собственных задних рядов.
Стрелки Хатано, не мешкая, принялись за перезарядку — Дмитрий видел, как быстро и слаженно, почти не глядя на собственные руки, они отмеряли порох, забивали пыжи и пули, — но не успели закончить, как со стороны брода донёсся новый шум: несколько десятков вражеских стрелков, выведенных, очевидно, вперёд именно на такой случай, открыли ответный огонь по склону холма, и пули с глухим стуком принялись впиваться в стволы деревьев и взрывать землю совсем близко от того места, где укрывался Дмитрий.
— Пригнитесь, Дзимитори-сан! — крикнул Кэнсиро, дёргая его за рукав, и Дмитрий, вжавшись в землю рядом с юным самураем, впервые в жизни ощутил на собственной шкуре то особое, животное чувство, которое ни один рассказ бывалого воина не способен передать в полной мере, — чувство того, что в эту самую секунду где-то совсем рядом просвистела смерть, предназначавшаяся, быть может, вовсе не тебе, но вполне способная сделать выбор в последний момент.