Пока цветёт Сакура

Глава 25 Барабаны перед рассветом

Домой Дмитрий вернулся в ту ночь совсем поздно — уже после того, как военный совет разошёлся, оставив после себя воздух, тяжёлый от запаха пролитого масла в светильниках и невысказанной тревоги. Двор усадьбы встретил его непривычной суетой: слуги торопливо перетаскивали тюки с провизией к амбарам, конюхи при свете факелов проверяли упряжь, а откуда-то из глубины дома доносился глухой, размеренный стук — кто-то точил клинки на точильном камне, и звук этот, монотонный и бесстрастный, показался Дмитрию вдруг куда страшнее любых криков.

О-Тиё ждала его в комнате, сидя у очага с шитьём в руках, но иглу она держала неподвижно, будто забыла о работе в тот самый миг, как до неё дошли первые слухи о случившемся. Она подняла на него глаза, и Дмитрий увидел в них то, чего прежде не видел никогда, — не привычную кротость прислуги, а откровенный, ничем не прикрытый страх.

— Это правда? — спросила она тихо, едва он опустился на циновку напротив неё. — Люди говорят, что деревня Инаба сожжена. Что будет война.

— Правда, — ответил он, не находя в себе сил смягчить это слово какой-либо ложью. — Такаги напал первым. Сигэнорри-сама объявил, что ответит мечом.

О-Тиё отложила шитьё в сторону — медленно, аккуратно, тем же движением, каким она всегда обращалась с вещами, будто боялась потревожить что-то хрупкое внутри себя самой, — и некоторое время молчала, глядя на огонь.

— Вы пойдёте с войском? — спросила она наконец, и голос её прозвучал ровно, но Дмитрий уловил в нём то напряжение, с каким натягивают тетиву лука перед самым выстрелом.

— Сигэнорри-сама просил меня сопровождать его военачальников, — ответил Дмитрий. — Сказал, что я должен сам увидеть своими глазами этот бой. И так как я теперь его вассал, то должен быть в числе воинов. Но я не самурай, О-Тиё, и не пойду в первых рядах с мечом в руке. Но я буду там, где будет войско и если дело дойдёт до рукопашной схватки я сумею за себя постоять.

Она тихо смотрела на него, и в этой тишине Дмитрий увидел, как она борется сама с собой — с той частью себя, что за долгие годы приучилась не выказывать чувств, не докучать господину собственными страхами, — и с другой частью, той самой, что проснулась в ней за последние недели и теперь отказывалась молчать.

— Я боюсь за вас, — сказала она наконец, и в этих трёх словах было больше искренности, чем в любом из тех формальных, отточенных приветствий, которыми она встречала его прежде каждое утро.

Дмитрий потянулся к ней и осторожно взял её за руку — не как берут женщину, желая близости, а как берут кого-то, кому нужна опора.

— Я вернусь, — сказал он, зная в глубине души, что подобных обещаний никто не вправе давать с уверенностью, но всё же произнося его, потому что видел, как сильно ей нужно было это услышать.

О-Тиё кивнула, хотя по лицу её было видно, что слова эти не рассеяли её тревогу, а лишь загнали её глубже, туда, где она могла терпеливо ждать своего часа. Затем, будто внезапно вспомнив о чём-то важном, она поднялась, подошла к небольшому лакированному сундучку в углу комнаты, какой она принесла с собой в первый день. Дмитрий никогда не интересовался, что в нём, считая некорректным задавать такие вопросы.

Она достала оттуда маленький полотняный мешочек на шнурке — офуда, как она объяснила, оберег, освящённый в храме близлежащей деревни ещё в год, когда родился её старший сын.

— Возьмите это с собой, — сказала она, вкладывая мешочек в его ладонь и сжимая его пальцы своими. — Пусть боги, в которых верит эта земля, тоже присматривают за чужеземцем, который стал ей не совсем чужим.

Дмитрий, не будучи в достаточной мере набожным даже в отношении богов собственной родины, всё же принял оберег с той серьёзностью, какой заслуживал этот жест, и повесил шнурок себе на шею, под ворот рубахи, рядом с маленьким медным крестиком, который носил и который чудом уцелел за всё это время.

Эту ночь они провели вместе, но не так, как прежде, — не в жадном, всё ещё немного стеснительном узнавании друг друга, а тихо, бережно, будто оба понимали, что это, возможно, последняя ночь перед долгой и неопределённой разлукой, и оттого каждое прикосновение приобретало вес, какого не имело прежде.

Рассвет следующего дня усадьба встретила уже не сонной тишиной, а грохотом барабанов.

Тайко — большие, обтянутые кожей барабаны на деревянных подставках — были выставлены на главном дворе усадьбы, и удары в них, размеренные, гулкие, разносились, казалось, на многие ри вокруг, созывая под знамёна Сигэнорри всех, кто был обязан явиться по первому же зову. Дмитрий, выйдя во двор ещё затемно, застал картину, какой прежде не видел: десятки, а после и сотни асигару стекались к усадьбе со всех окрестных деревень, вооружённые кто копьём, кто фитильным ружьём, кто — те, что победнее, — простыми бамбуковыми пиками, наскоро заострёнными и обожжёнными на огне для твёрдости. Самураи, вассалы Сигэнори, прибывали верхом, в полном доспехе, с личными штандартами — сасимоно, — укреплёнными за спиной наподобие флажков на длинных древках, чтобы в пылу битвы можно было отличить своих от чужих и узнать, чей воин отличился в бою.

Сигэнорри, облачённый в тяжёлые пластинчатые доспехи, лакированные в глубокий, почти чёрный синий цвет, с гербом клана Сакакибара на нагруднике, собрал военачальников для последнего перед выступлением совета в главном зале усадьбы. Дмитрия пригласили и на этот раз, и он, ещё не до конца привыкший к подобной чести, занял место в стороне, вблизи от старого Хатано, чьё насупленное лицо не предвещало ничего доброго.

— Мои разведчики докладывают, — говорил Сигэнори, водя коротким жезлом по грубой карте, расстеленной на полу, — что основные силы Такаги Ёсинаги стягиваются к переправе через реку Огава, к тому самому броду, что ведёт в спорную долину. Если он рассчитывает на скорость, он попытается захватить переправу прежде, чем мы успеем выставить там надёжный заслон, и оттуда ударить вглубь наших земель, пока мы ещё собираем войско. Мы конечно можем дождаться его возле наших укреплений, какие возвёл Дзимитори-сан и в надёжности каких я нисколько не сомневаюсь, но там мы оставим резервы, а сами встретим его на подступах к переправе, таким образом собьём наступательный темп, а тем временем к нам подтянется подкрепление.

— Сколько у него людей, мой господин? — спросил один из военачальников, крепкий самурай средних лет по имени Мацуда, командовавший, как понял Дмитрий, конным отрядом.