Пока цветёт Сакура

Гонец влетел в ворота усадьбы на взмыленной, шатающейся от изнеможения лошади; пена хлопьями падала с удил животного, бока его тяжело вздымались, а сам всадник, соскочив на землю прежде, чем конь окончательно остановился, едва устоял на ногах — то ли от долгой скачки, то ли от тяжести вестей, которые он вёз.

— К даймё! Немедленно к даймё! — прохрипел он, и голос его сорвался на последнем слове.

Дмитрия, как и всех, кто оказался в этот час во дворе, эти слова заставили похолодеть. Он поспешил вслед за слугами, бросившимися провожать гонца в главный зал замка, где Сигэнорри как раз принимал доклад от одного из своих военачальников.

Гонец рухнул на колени перед даймё, едва переводя дыхание, и то, что он рассказал, заставило собравшихся в зале самураев схватиться за рукояти мечей, будто враг уже стоял у ворот.

Такаги Ёсинага, глава соседнего клана, чьи земли граничили с владениями Сигэнори с юга, воспользовался предлогом, о котором давно, но безуспешно твердил всем окрестным даймё: якобы люди Сигэнорри укрывают у себя чужеземного варвара, обучающего простолюдинов и асигару запретным ремёслам — строительству укреплений и обращению с оружием, — тем самым нарушая древний порядок вещей и подрывая власть истинных самураев. Это обвинение, разосланное по соседним провинциям в виде письма, было, разумеется, лишь предлогом — все, включая, по всей видимости, самого Такаги, прекрасно понимали истинную причину: давний, длящийся не одно поколение спор о плодородных землях в приграничной долине, через которую протекала река, ежегодно менявшая русло и потому служившая источником нескончаемых тяжб между двумя родами.

Но на этот раз спор перестал быть только тяжбой. Три дня назад, под покровом ночи, отряд самураев и наёмных синоби Такаги перешёл границу и напал на приграничную деревню Инаба, принадлежавшую владениям Сигэнори, — ту самую деревню, что стояла у злополучной, спорной реки. Крестьянские дома были преданы огню, амбары с рисовым зерном, только начавшие наполняться, были разграблены и сожжены, а немногих жителей, попытавшихся оказать сопротивление, безжалостно вырезали. Староста деревни, старик, чудом уцелевший, добрался до ближайшей заставы и сообщил, что видел на щитах нападавших герб клана Такаги — три сплетённых стебля бамбука на белом поле, — и что нападавшие не скрывали, откуда пришли, будто нарочно хотели, чтобы весть о содеянном достигла Сигэнори как можно скорее.

Это было не набегом мародёров, не случайной стычкой на границе — это было объявление войны, произнесённое языком огня и крови вместо слов.

Сигэнори выслушал доклад гонца, не проронив ни слова, с тем каменным спокойствием, за которым Дмитрий уже научился угадывать бурю. Когда гонец закончил и, обессиленный, склонился в поклоне, ожидая распоряжений, даймё долго молчал, глядя куда-то в пространство перед собой, будто взвешивал невидимые чаши весов.

— Значит, Такаги Ёсинага решился, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал неожиданно тихо, почти буднично, что делало его слова только страшнее. — Он давно искал повод, а теперь, видно, счёл, что нашёл достаточно веский. Деревня Инаба… — Он покачал головой, и на мгновение по его лицу пробежала тень — не страха, но глубокой, застарелой усталости человека, который слишком хорошо знает цену тому, что вот-вот начнётся. — Там жили семьи, которые я знаю по именам. Дети, которых я видел бегающими по улице этим летом.

Он поднялся со своего места — резко, будто отбросив прочь всякую нерешительность, — и обвёл взглядом собравшихся в зале военачальников, среди которых стоял и Дмитрий, всё ещё не до конца осознавая, что означают эти вести лично для него.

— Соберите всех военачальников к рассвету, — распорядился Сигэнори, и в голосе его теперь звенела сталь, которой Дмитрий прежде не слышал. — Пошлите гонцов на все заставы — пусть удвоят бдительность этой же ночью. Что до Такаги Ёсинаги… — он на мгновение замолчал, и Дмитрию показалось, что в этой паузе даймё в последний раз, коротко и горько, простился с той хрупкой видимостью мира, что ещё утром окутывала его владения, — он получит ответ. Не письмом. Мечом.

В зале повисла тишина, которую нарушал лишь неровный, всё ещё частый стук копыт загнанной лошади гонца, доносившийся со двора, да далёкий, равнодушный ко всему этому стрекот вечерних цикад.

Дмитрий стоял среди самураев, чувствуя, как холодная тяжесть предстоящего медленно оседает у него внутри, и думал о том, что все эти недели, проведённые в объездах укреплений, в разговорах о фитильных мушках и слабых местах частоколов, были не подготовкой к чему-то абстрактному и далёкому, а подготовкой именно к этому часу — часу, когда где-то там, за тёмной кромкой леса на границе, уже, должно быть, разгорались сигнальные костры, возвещая войскам Такаги, что жребий брошен и назад пути не будет ни для одной из сторон.

Он подумал о доме, о том, что О-Тиё сейчас, должно быть, ждёт его с ужином, не подозревая ещё, какие вести только что прогремели над усадьбой, и о том, что мир, который они так медленно, так бережно начали строить между собой в последние недели, — этот хрупкий мир двух людей, отогревающих друг друга посреди чужой холодной страны, — теперь оказался в тени куда большей, куда более безжалостной войны, которая не спрашивает согласия ни у кого из тех, кому предстоит её пережить.