Страница 41 из 58
Глава 17. Утро после
Пробуждение было медленным, тягучим и до одури приятным.
Я вынырнула из глубокого, абсолютно спокойного сна без сновидений, словно из тёплого парного молока. Первое, что я осознала — это то, что моё тело больше не принадлежит мне целиком. Оно принадлежало каждой ноющей мышце, каждому саднящему синяку и каждой царапине. Но, клянусь богами, это была самая восхитительная, самая сладкая боль, которую я когда-либо испытывала.
Мои бёдра гудели, кожа на шее горела — я точно знала, что там красуется не один багровый засос.
Я не открывала глаз, нежась в коконе из тяжёлого, пахнущего свежестью и сандалом шёлка. Воспоминания о прошлой ночи обрушились на меня лавиной. Купальня, пар, разорванная сорочка. Тот первобытный, неконтролируемый голод в его янтарных глазах. И то абсолютное, сокрушительное слияние душ, когда наши ауры распахнулись навстречу друг другу, сметая все барьеры, все тайны и всю ложь.
Я улыбнулась, зарываясь носом в подушку. Подушка пахла им... Озоном, терпким мужским мускусом и чем-то неуловимо притягательным, что заставляло моё сердце биться быстрее.
Впервые в жизни я чувствовала себя не ловцом снов, не девчонкой из нижнего города, вечно балансирующей на грани выживания, и не политической пленницей. Я чувствовала себя женщиной, желанной и защищённой.
Я лениво потянулась, вытянув руку в сторону, чтобы коснуться его широкого, покрытого старыми шрамами плеча, прижаться к горячей спине и, возможно, продолжить то, на чём мы остановились, когда он на руках перенёс меня из купальни в свою огромную постель.
Моя ладонь скользнула по шёлку.
И встретила пустоту.
Я нахмурилась и приоткрыла один глаз. Постель рядом со мной была пуста. Более того, простыни на его половине были абсолютно холодными и идеально разглаженными, словно он встал много часов назад.
Сонливость сняло как рукой. Я резко села на кровати, подтягивая одеяло к подбородку.
Огромная, залитая утренним солнцем спальня Ричарда Жестокого была пуста. Тишина стояла такая, что я слышала собственное дыхание. В камине давно остыли угли. На кресле, где вчера валялся его разорванный камзол, было пусто.
— Ричард? — хрипло позвала я. Мой голос, сорванный криками прошлой ночью, прозвучал жалко и тихо.
Ответа не последовало.
Лёгкий укол тревоги кольнул где-то под рёбрами. Может, он в купальне? Может, ушёл отдать приказы гвардии? Я прислушалась к нашей ментальной связи. Тому самому резонансу душ, который вчера полыхал, как сверхновая звезда.
Связь была на месте. Я чувствовала золотую нить, уходящую куда-то вдаль. Но она была... тихой. Словно её перевели в режим ожидания. Я чувствовала лишь далёкий, приглушённый фон его присутствия. Он был жив, это точно, но он был где-то очень, очень далеко.
Мой взгляд упал на прикроватный столик с моей стороны кровати. Рядом с серебряным графином для воды лежал небольшой, сложенный вдвое кусок плотного имперского пергамента.
Я протянула руку, которая вдруг начала мелко дрожать, и взяла записку.
Сургучной печати не было, просто сложенный лист. Я развернула его. Почерк был резким, угловатым, с сильным нажимом — так пишут люди, которые очень спешат и находятся в состоянии крайнего напряжения.
«Ночью прорвали северный кордон. Варвары в Ущелье Стонущих Ветров. Убыл с Первым Легионом к границе. Из покоев не выходить. Никого не принимать, кроме Каэлена. Он отвечает за твою жизнь головой.
Р.»
Я несколько раз перечитала эти сухие, рубленые строчки.
Каждое слово, лишённое хоть капли эмоций, падало мне в душу, как тяжёлый камень в стоячую воду, поднимая со дна густую, тёмную, едкую муть.
«Убыл с легионом».
«Из покоев не выходить».
«Р».
Серьёзно? Просто «Р»?! Как печать на налоговой декларации! Ни «твой Ричард», ни «моя Эльза», ни единого слова о том, что произошло между нами ночью. Ни единого намёка на то, что он только что разделил со мной душу, доверил мне свой резерв и взял меня так, что у меня до сих пор искры перед глазами!
Он просто встал, оделся и уехал на войну. Оставив мне инструкцию по безопасности, как какой-то... дорогой фарфоровой вазе. Как вещи, которую нужно запереть в сейфе, чтобы её не разбили, потому что от её сохранности зависит его собственная шкура!
Мои пальцы сжались, комкая плотный пергамент.
Иллюзии — это жалкая подделка? О, как же он был прав. Самая главная иллюзия произошла вчера. Я, дура из трущоб, на секунду поверила, что Ледяной Дракон действительно может чувствовать что-то большее, чем просто инстинкт собственника и желание сбросить напряжение!
Пазл в моей голове начал складываться в отвратительную, логичную и невыносимо обидную картину.
Он держался неделями. Он сходил с ума от нашей связи, от постоянного трения аур. Покушение в лабиринте, страх за свою и мою жизнь, адреналин — всё это стало спусковым крючком. Ему просто нужна была разрядка. Ему нужно было физически и магически выплеснуть это колоссальное напряжение, чтобы оно не разорвало его изнутри.
Он не занимался со мной любовью. Он стабилизировал свой магический фон!
— Какой же ты ублюдок, Ричард, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают злые, жгучие слёзы. Я с силой зажмурилась, отказываясь плакать. Ещё чего! Чтобы ловец снов лила слёзы из-за клиента, который получил свой эксклюзивный контент и смылся, даже не оставив чаевых?!
Гнев — это отличное, согревающее топливо. Особенно когда тебе холодно и больно.
Я отшвырнула скомканную записку на пол, словно она была ядовитой. Откинула одеяло, ёжась от утренней прохлады, и босиком прошлёпала по мраморному полу в свою комнату.
В зеркале отразилась катастрофа. Мои волосы были похожи на птичье гнездо, губы распухли, на шее, ключицах и груди расцветали яркие, красно-синие отметины его «великой страсти». Я выглядела именно так, как и должна выглядеть кабацкая девка после бурной ночи со знатным лордом. Попользованная и брошенная.
В груди клокотала обида. Я открылась ему. Я показала ему все свои слабости, все свои страхи. А он воспользовался этим, взял моё тело, подчинил мою ауру, а утром просто ушёл на войну, решив, что дело сделано. «Объект» удовлетворён, стабилизирован и заперт под охраной инквизиции.
Ну уж нет.
Я закрыла глаза, глубоко вдыхая.
Моя магия ловца снов, напитанная вчерашним выбросом его императорского резерва, откликнулась мгновенно. Она была сильной, плотной, как никогда раньше.