Страница 28 из 58
Глава 12. Сон
Глубокая ночь накрыла столицу империи тяжёлым, непроницаемым бархатом. В зимнем дворце, казалось, замерла сама жизнь. Утих гул голосов в коридорах, погасли факелы в малых залах, и лишь мерные шаги ночных дозоров нарушали звенящую тишину.
В своих необъятных покоях император Ричард Жестокий спал.
Это был тяжёлый, изматывающий сон человека, чья нервная система балансировала на грани коллапса. Дневная стычка с этой невыносимой, дерзкой девчонкой, заключённое перемирие и чудовищное напряжение от постоянного контроля над собственным разумом выпили из него все силы. Ричард лежал на спине, разметав по шёлковым подушкам тёмные волосы. Его дыхание было ровным, но между бровей даже во сне залегла глубокая, суровая складка.
Абсолютные ментальные щиты императора, которые он годами возводил вокруг своего сознания, сейчас были опущены. В них не было смысла — канал связи, спаявший его ауру с аурой Эльзы, всё равно обходил любую защиту изнутри.
Согласно условиям их хрупкого пакта, Эльза честно соблюдала тишину. Её разум был спокоен. Она спала в соседней комнате, за тяжёлой дубовой дверью, утомлённая не меньше своего венценосного тюремщика.
Но магия, особенно магия такого порядка, как резонанс душ, не подчиняется человеческим договорам. Она живёт по своим собственным, первобытным законам.
Обычно связь работала в одном направлении: Эльза, как ловец снов, была транслятором, а Ричард — принимающей стороной. Её дар был заточен на то, чтобы отдавать образы. Но сейчас, когда её сознание погрузилось в глубокую, бессознательную фазу сна, а её ментальные барьеры рухнули, образовался магический вакуум.
Природа не терпит пустоты.
Золотая нить связи, пульсирующая между ними сквозь каменные стены дворца, внезапно завибрировала. Она натянулась, зазвенела на недоступной человеческому уху частоте, а затем... полярность канала с тихим, неслышным щелчком изменилась.
Ричард не проснулся, но его сознание, свободное от дневного контроля, скользнуло по открытому каналу, словно вода устремившаяся в пересохшее русло. Его затянуло в водоворот чужого разума.
Сначала был холод.
Пронизывающий, безжалостный, влажный холод, от которого мгновенно коченеют пальцы и перехватывает дыхание. Ричард открыл глаза и обнаружил себя стоящим посреди узкого, заваленного гнилым мусором переулка.
Небо над головой было затянуто свинцовыми тучами, из которых сыпалась мелкая, колючая ледяная крошка. Пахло жжёным углём, помоями и безысходностью. Нижний город — самые жуткие, забытые богами трущобы столицы, куда не рисковала заходить даже городская стража.
Ричард оглядел себя. На нём не было ни короны, ни доспехов — лишь простая рубаха. Он был бестелесным наблюдателем, призраком, застрявшим в чужом воспоминании.
— Отдай! Это моё! — раздался вдруг звонкий, сорванный детский крик.
Император резко обернулся.
В грязи, прямо на обледенелой брусчатке, возились двое. Здоровенный, обрюзгший подросток в рваном тулупе с остервенением пинал ногами свернувшийся в клубок маленький комочек тряпья.
Ричард, движимый инстинктом воина, бросился вперёд, чтобы отшвырнуть мерзавца, но его руки прошли сквозь тело подростка, как сквозь дым. Это было прошлое. То, что уже случилось, и то, что нельзя было изменить.
Подросток тяжело зарычал, нагнулся и вырвал из рук своей жертвы помятое, грязное, наполовину гнилое яблоко.
— Ещё раз увижу на своей улице — убью, шваль! — рявкнул он и, тяжело ступая, скрылся в серой пелене снегопада.
Комочек тряпья на земле зашевелился.
Ричард опустился на колени, вглядываясь. Это была девочка, лет семи, не больше.
На ней было надето нечто, отдалённо напоминающее мешок из-под картошки, перетянутый на талии обрывком верёвки. Босые ноги, посиневшие от мороза, были замотаны грязными тряпками.
Девочка с трудом поднялась на четвереньки, кашляя так, что её крошечное тельце содрогалось от спазмов. Она подняла голову, и Ричард замер, перестав дышать.
Это были её глаза. Огромные, не по-детски серьёзные, серые с проблесками стали глаза.
Эльза.
Это была не та дерзкая, соблазнительная, острая на язык ведьма, которая сводила его с ума. Это был измождённый, голодный ребёнок с разбитой губой и перепачканными сажей щеками. В её глазах не было слёз — слёзы в этом месте были непозволительной роскошью. Там было только тупое, сосущее, всепоглощающее чувство голода.
Она обхватила себя тонкими, как веточки, ручонками, пытаясь сохранить остатки тепла, и побрела вдоль стены, оставляя на снегу кровавые следы от сбитых ног.
Ричард шёл за ней. Сердце императора, закованное в лёд многолетних войн и политических интриг, сжалось от внезапной, острой боли. Он, повелитель половины континента, никогда не видел такой нищеты так близко. Для него статистика бедных кварталов всегда была лишь цифрами в пергаментных отчётах казначея. Теперь эти цифры обрели лицо... её лицо.
Воспоминание дрогнуло, пошло рябью и сменилось другим. Пространство сна перестраивалось, выхватывая из подсознания Эльзы самые яркие, самые болезненные фрагменты её прошлого.
Теперь это была зима. Жестокая, лютая столичная зима.
Эльза, ставшая на пару лет старше, но не прибавившая в весе ни унции, сидела забившись в узкую нишу между двумя промёрзшими каменными стенами. Её губы были синими, а глаза лихорадочно блестели от жара — она была серьёзно больна.
Рядом с ней скулил такой же тощий, облезлый уличный щенок, прижимаясь к девочке в попытке согреться.
Ричард стоял в двух шагах от неё, не в силах отвести взгляд от этой картины абсолютного отчаяния. Он видел, как жизнь медленно, капля за каплей покидает это крошечное тело. Если она уснёт сейчас — она больше не проснётся.
И вдруг Ричард почувствовал всплеск магии. Крошечный, слабый, как искра от отсыревшего кремня, но невероятно чистый.
Девочка, не открывая глаз, из последних сил стянула с рук грязные тряпки и положила свои посиневшие, обмороженные ладошки на голову скулящего щенка.
И реальность дрогнула.
Трущобы исчезли. Пронизывающий ветер стих. Ричард оказался в залитой солнцем летней роще. Зелёная трава под ногами была мягкой и тёплой. Щенок, внезапно ставший чистым, пушистым и упитанным, радостно лаял, гоняясь за золотистыми бабочками, а маленькая Эльза сидела под раскидистым дубом в чистом ситцевом платьице, ела свежий, пахнущий мёдом хлеб и счастливо смеялась.