Страница 85 из 90
Глава 47. Скорбная Дева больше не скорбит
Мы приезжаем в Обитель в конце месяца ростепели.
Снег сошёл. Стены стоят серые и мокрые, ворота выломаны и так и не навешены, а на месте северной башни лежит груда камня, из которой уже пробивается трава.
Я останавливаю лошадь у ворот и не могу заставить себя въехать. Ниса подъезжает и встаёт рядом.
Она не говорит ничего. Она просто сидит в седле, обеими руками вцепившись в луку, и смотрит на эти стены, и я слышу, как у неё идёт дыхание — коротко, часто, будто она бежала.
— Ниса.
— Сейчас, — говорит она. — Сейчас, погоди.
Она сидит так, наверное, минуту. Потом слезает с лошади сама и первой проходит в ворота.
Двор зарос.
Между плитами лезет трава, у колодца намыло ил, а на крыльце трапезной валяется рассохшийся башмак, чей-то, брошенный при бегстве.
Я иду медленно.
Вот здесь я стояла в строю серых ряс, когда приехал Вэйран. Вот у этой стены он взял меня за подбородок и сказал, что будет разбирать меня медленно. Вот кухонное окно. Ставень до сих пор болтается на одном крюке.
Я подхожу и трогаю его пальцем. Крюк вываливается из гнезда.
— Госпожа, — говорит за спиной Курт. — Вам плохо?
— Нет, — говорю я. — Мне хорошо.
И, к своему удивлению, не вру.
* * *
Работа занимает всё лето.
Артель я нанимаю сама — из тех камнерезов, что двадцать лет работали у отца и которых разогнали, когда его разорили. Их находит Курт. Он ездит по деревням, стучится в дома и говорит одно и то же: мастер Ливен снова собирает людей.
Приезжают семнадцать человек. Старший, Гунт, помнит меня девчонкой. Он приходит, снимает шапку, оглядывает двор Обители и долго молчит.
— Так вы теперь, значит, за хозяйку, — говорит он наконец.
— За мастера.
Он хмыкает.
— Ну-ну.
Он берёт с земли обломок стены, поворачивает в руках, стучит по нему костяшкой и слушает.
— Дурной камень, — говорит он.
— Дурной, — соглашаюсь я. — Кладку клали двести лет назад, а раствор поновляли жирным. Он схватился коркой, а внутри пустой.
Гунт медленно поднимает голову. Он смотрит на меня — по-новому, — и надевает шапку.
— Ну-ну, — повторяет он. — Куда бить, мастер?
Часовню мы разбираем первой. Ту самую, где сорок лет стояли на коленях. Где под алтарём криво сидела Скорбная Дева, вырезанная бездарным резчиком за один день.
Я снимаю её сама.
Она отходит от стены легко: её сажали на два штыря, и штыри проржавели. Я держу её в руках — тяжёлую, серую, с плоским лицом — и не знаю, что с ней делать.
— В отвал, — говорит Гунт.
— Нет.
— Мастер, она никудышная.
— Знаю, — говорю я.
Я ставлю её у стены, лицом к стене.
Пусть постоит.
Плиту я нахожу в каменоломне отца. Она лежит там девять лет: её вырубили под какой-то заказ, а заказ сорвался, и глыбу бросили. Мрамор серый, с голубой прожилкой — тот самый, наш.
Двенадцать шагов в длину. Гунт обходит её трижды и говорит, что мы её не увезём.
— Увезём, — говорю я.
— Мастер, тут двадцать возов.
— Значит, будет двадцать возов.
Мы везём её месяц.
Дорога от каменоломни до Обители занимает три дня, а мы ползём эти три дня двадцать один. Мы кладём под глыбу катки, мы гатим дорогу, мы разбираем два моста и складываем их обратно.
Мужики матерятся так, что птицы взлетают. На третьей неделе к нам приезжает Ксаэн — он ездит между обителями, их одиннадцать, и он видит меня раз в месяц, если везёт.
Он приезжает верхом, спрыгивает с коня и молча смотрит, как двадцать человек, упершись плечами в вагу, сдвигают глыбу на четверть локтя.
— Помочь? — говорит он.
Гунт роняет вагу.
Он снимает шапку и стоит с ней в руках, потому что ему шестьдесят лет, и он не привык, чтобы драконы предлагали помощь.
— Ваша светлость, — сипит он. — Да как же…
— Молча, — говорит Ксаэн.
Он снимает камзол, отдаёт его Курту и берётся за вагу. Плита встаёт на месте северной башни. Мы ставим её на подушку из щебня и песка — я меряю его сама, каждый слой, потому что ничего в этом мире я больше не поставлю на песок, не проверив.
И я начинаю резать.
Имена.
Их девяносто семь в синей книге. Их двадцать три под полом. Их сорок два в памяти Нисы. Часть совпадает, часть нет, и в итоге у меня выходит сто девятнадцать.
Ниса сидит рядом на камне с книгой на коленях и диктует.
Она диктует ровно, не сбиваясь, и только на некоторых именах у неё в голосе появляется что-то, чего не было секунду назад, и я, не оборачиваясь, знаю: это та, которую она помнит лицом.
— Марта Керн, — говорит Ниса. — Восемнадцать лет.
Я ставлю зубило.
— Иветта Ланн. Двадцать два.
Зубило идёт по камню, и от него отлетает белая крошка.
— Соня, — говорит Ниса. — Фамилии нет.
Я останавливаюсь.
— Пиши просто Соня, — говорит она. — Шестнадцать лет.
Я вырезаю: «Соня. 16 лет».
* * *
Я режу до осени.
Пальцы у меня стёрты, спина не разгибается, и к вечеру я не чувствую левой руки — той, что держит зубило.
Мне всё равно.
Я работаю по десять часов и злюсь, когда меня зовут есть. Однажды вечером Ниса садится рядом и молча забирает у меня из рук молоток.
— Отдай.
— Нет, — говорит она.
— Ниса.
— Ты режешь третью неделю без выходного, и у тебя дрожат руки. — Она прячет молоток за спину. — Мастер Гунт сказал, что если у резчика дрожат руки, работа выйдет кривой.
Я смотрю на неё.
— Отдай молоток.
— Нет.
Она смотрит на меня в упор, и я вдруг понимаю, что она не отведёт глаз. Девчонка, которая три зимы не смела назвать своё имя. Я сажусь обратно на камень и закрываю лицо ладонями.
— Ладно, — говорю я.
* * *
Мы заканчиваем в первый день зимы.
Сто девятнадцать имён.
Плита стоит на месте северной башни — двенадцать шагов серого мрамора с голубой прожилкой, и на ней вырезаны имена, возраст и одна строка, которую я придумала сама и над которой думала три месяца.
Сверху, над первым именем.
«ОНИ БЫЛИ».
Больше ничего.
Ни молитв, ни утешений, ни имени того, кто их сюда привёз.
* * *
Люди приезжают ещё до того, как мы снимаем леса. Сначала по одному. Потом по двое.
Приезжает лорд Вермут — тот старик с тремя дочерьми, что плакал в Совете. Он не заходит в ворота. Он стоит снаружи, у стены, простоволосый, и смотрит на плиту через пролом.
Он находит имя своей сестры. Он стоит там до темноты, а потом уезжает и не говорит никому ни слова.