Страница 59 из 90
Долго.
Я вижу, как у него дёргается желвак.
— Она сидела у окна, — говорит он вдруг. — Полгода. И я всё думал: что же с ней сделал этот их приют. Как они её так.
Он поднимает на меня глаза.
— А она, наверное, знала, — говорит он. — Она же всё понимала, Виенна. Она видела, кто её туда отвёз. Она видела, кто платил.
Голос у него садится.
— Она сидела у окна и ждала, когда он приедет за ней снова.
Я обнимаю его.
Просто обнимаю — как обнимала Нису во дворе Обители, обеими руками, крепко. Он сначала не двигается. А потом опускает голову мне на плечо и замирает. Мы сидим так очень долго.
Ледяной герцог. Гроза Совета. Дракон, от одного взгляда которого стража валится на колени. Он не плачет. Он просто сидит, уткнувшись лбом мне в плечо, и не шевелится, и я чувствую, как под моей ладонью у него ходит спина.
— Виенна, — говорит он наконец, не поднимая головы.
— Я здесь.
— Я поеду в Совет.
* * *
Он уезжает через два дня. Я провожаю его во дворе. Он берёт с собой Ольгерда, счета отца, опись обители и всё, что мы собрали. Он не берёт с собой меня.
— Ты останешься здесь, — говорит он. — И на этот раз я не спорю с тобой, Виенна, я приказываю.
— Ксаэн.
— Послушай меня. — Он берёт меня за плечи. — Я иду туда, чтобы облить грязью собственный род при всём Совете. Если ты будешь рядом, они скажут, что я делаю это из-за тебя. Что ведьма с золотой меткой вертит герцогом, как хочет.
Он прав, и от этого противно.
— Три дня, — говорит он. — Ольгерд остаётся в столице, а я вернусь на третий день.
Он смотрит на меня.
И вдруг наклоняется и целует — при всём дворе, при гвардейцах, при Марте, при сорока одной женщине, которые высыпали на крыльцо. Метка у меня на ключице вспыхивает так, что видно даже сквозь платье.
Кто-то во дворе ахает.
— Три дня, — повторяет он.
Он уезжает.
Я стою у ворот и смотрю, как серая точка растворяется в белом небе. Метка на ключице медленно остывает.
Тепло уходит.
К вечеру она становится совсем холодной, и это ощущение — как будто из тебя вынули что-то живое и оставили пустое место. Я стою у окна и держу ладонь на ключице.
Марта заходит два раза. Приносит ужин, уносит нетронутый.
* * *
На вторую ночь я не сплю. Я сижу в его кабинете, у карты на стене, и в третий раз перечитываю опись Ольгерда.
Мне не по себе.
Не от разлуки — от арифметики. Вэйран прислал счета Ансельма д'Аргалла и написал «отдай». Он ждёт ответа. А ответа не будет: Ксаэн не отдаст меня и вообще ничего не отдаст, он просто вывалит всё на стол Совета.
Значит, Вэйран проиграет эту партию.
Думай, Виенна.
Что делает игрок, когда понимает, что проиграл? Он не сдаётся. Он меняет игру. И тут я наконец задаю себе вопрос, который надо было задать ещё в отцовском кабинете, в тот самый вечер, когда меня продали.
Не «как он меня получил». А почему отец согласился.
Я поднимаюсь и подхожу к карте на стене.
Мой отец возил мрамор для королевских усыпальниц двенадцать лет. У него были подряды, каменоломня, две артели, дом на реке и место в цеховом совете. Такие люди не продают дочерей за задаток.
А два года назад у него всё посыпалось.
Сперва он потерял королевский подряд — я помню, как он вернулся домой и полночи сидел в мастерской, ничего не объясняя. Потом сорвались поставки. Потом артель ушла к другому хозяину.
Я жила в том доме. Я видела это своими глазами. И я, дура, думала, что ему просто не везёт. Никому не везёт два года подряд. Так не бывает. Это не невезение. Это работа.
Я стою у карты и смотрю на юг, туда, где на ней жирной чертой обведены даргенские рудники. Вэйран богат. У него две трети южных рудников и половина Совета в должниках.
Кому легче всего разорить камнереза?
Тому, кто держит камень.
* * *
Я не сплю до рассвета.
А на рассвете иду в конюшню.