Страница 58 из 90
Глава 33. Отдай
Ксаэн не двигается.
Он стоит посреди комнаты с бумагами в руках, и мне кажется, что он забыл, как дышать.
— Ксаэн.
Он не отвечает.
— Ксаэн, дайте сюда.
Я отбираю у него листы.
Их девять. Все за три года — с той зимы, когда Элизу увезли, и до месяца её смерти. Все с печатью дома Аргалл, все подписаны одной рукой: крупной, с сильным нажимом.
— Это подлинники, — говорю я.
— Откуда ты знаешь?
— Бумага. — Я подношу лист к свету. — Она пожелтела по краям, сгибы протёрлись. Это лежало сложенным лет пять. Подделку так не состаришь, тут нужно время.
Я переворачиваю лист.
— И вот. На обороте слепой оттиск печати с соседнего листа. Так бывает, когда бумаги долго лежат стопкой под грузом.
Ксаэн смотрит на оттиск.
— В ларце у Гримо, — говорит он.
— Он вынул девять листов, которые касаются вас, — соглашаюсь я. — А триста девяносто оставил себе.
Ксаэн отходит к окну.
Стоит спиной, заложив руки. За стеклом сереет.
— Он прислал их не для того, чтобы я узнал, — говорит он глухо.
— Разумеется, нет. Вы это и так знали.
— Тогда зачем?
Я смотрю на слово, размашисто написанное поперёк первого листа.
«Отдай».
— Он проверяет, — говорю я. — Он хочет знать, что вам дороже: род или я.
Ксаэн оборачивается.
— Объясните вслух, — говорит он.
— Хорошо. — Я сажусь на край кровати, разложив листы на коленях. — Что у него есть? Книга. В ней имена четырёхсот человек, которые платили Обители. Двадцать девять из них в Совете.
— Дальше.
— Совет уже постановил, что книга не доказательство. Она вернулась к нему. Значит, как улика она мертва. — Я поднимаю голову. — А как оружие жива. Он может показать любую страницу кому угодно.
Ксаэн молчит.
— И первую страницу, которую он показал, он показал вам, — говорю я. — Ваш отец. Ваша сестра. Ваша печать.
— И что он получит, если я не отдам?
— Он расскажет двору. — Голос у меня ровный, и я держу его ровным нарочно. — Что герцог д'Аргалл, который громче всех кричал про Обитель, сам же за неё и платил. Что он поднял всю эту бурю, чтобы замести собственный след. Что его сестру сломали по его же семейным счетам.
— Это ложь.
— Это правда, — говорю я. — Просто вывернутая наизнанку. Самая опасная разновидность.
Он подходит и садится рядом. Впервые за всё время он садится не в кресло напротив, а рядом со мной, и от этого мне почему-то делается совсем тошно.
— А что он хочет получить взамен? — спрашивает он.
— Меня, — говорю я.
Ксаэн замирает.
— «Отдай», — повторяю я, глядя на размашистое слово. — Он не написал «отдай книгу». У него книга и так есть. Он написал вам «отдай», и вы прекрасно понимаете что.
— Метку он разорвать не может.
— Не может. — Я откладываю листы. — Пока не может.
* * *
Мы молчим.
За окном светает. Где-то внизу, во дворе, начинают греметь вёдрами: Марта подняла кухню.
— Виенна, — говорит Ксаэн.
— Да?
— Если я сожгу эти бумаги, ничего не изменится.
— Ничего.
— Если я отдам ему тебя, я не смогу с этим жить.
— И не отдадите.
— Тогда он всё расскажет. — Ксаэн смотрит на свои руки. — И мой род кончится. Не завтра. Через год, через два. Меня выведут из Совета. От меня отвернутся вассалы. Имя д'Аргалл станет тем, чем стало имя Обители.
Он замолкает.
— Триста лет, — говорит он. — Мой прадед строил этот дом.
Я поднимаюсь.
Иду к столу, где лежат листы, беру их и подхожу к камину.
— Виенна, — говорит Ксаэн.
Я протягиваю бумаги к огню.
И останавливаюсь.
Потому что вдруг понимаю, что не могу. Я стою с чужими счетами в руке, у чужого камина, и понимаю, что сжечь их — ровно то, чего он от нас ждёт.
— Виенна.
— Молчите, — говорю я. — Я думаю.
Думай, Виенна.
Что делает Вэйран?
Он бьёт по трещине. Он нашёл в Ксаэне ту самую линию, которую я сама нашла три часа назад, лёжа в темноте: род, отец, вина, стыд. Он бьёт туда, потому что знает — там расколется.
И он прав. Оно расколется. Если Ксаэн будет прятать эти бумаги, скрывать их, бояться их — он будет в его руках до конца своих дней. Но камень колется по линии только тогда, когда бьют снаружи.
А если ударить самому, изнутри? Я опускаю руку с бумагами.
Оборачиваюсь.
— Ксаэн, — говорю я. — Что будет, если вы отнесёте это в Совет сами?
Он смотрит на меня, как на сумасшедшую.
— Что?
— Сами. — Я подхожу и кладу листы ему на колени. — Завтра. Придёте в Совет, встанете и скажете: милорды, мой отец платил Обители Скорбной Девы за мою сестру. Вот счета. Вот его подпись. Вот его печать.
— Виенна, ты понимаешь, что…
— Понимаю. — Я опускаюсь перед ним на корточки. — Понимаю лучше вас. Слушайте.
Он молчит.
— Пока эти бумаги у него, это оружие, — говорю я. — Потому что это тайна. Всякая тайна стоит ровно столько, сколько за неё готовы заплатить, чтобы она не вышла наружу.
— И?
— И если вы вынесете её сами, она обесценится в тот же час. — Я беру его за руки. — Ему нечем будет вас шантажировать. Никогда. До конца жизни. Он потратит своё лучшее оружие впустую, и в тот же день оно перестанет быть оружием.
Ксаэн молчит долго.
— Меня выведут из Совета, — говорит он наконец.
— Возможно.
— От меня отвернутся.
— Некоторые да.
— И зачем тогда?
Я смотрю на него снизу вверх.
— Затем, — говорю я, — что в этом зале сидят двадцать девять человек, у которых точно такие же счета лежат в ящиках. И все двадцать девять сейчас трясутся от страха, что кто-то вытащит их первым.
Я сжимаю его руки.
— А вы придёте и вытащите свои. Сами. И скажете вслух то, чего они боятся сказать даже жёнам.
Он не двигается.
— Ксаэн, — говорю я. — Вы всё это время думали, что вина вашего отца — это ваш позор. Что это надо прятать.
— А это не так?
— Это ваше доказательство, — говорю я.
Он поднимает голову.
— Вы единственный человек в королевстве, — говорю я, — который может встать перед Советом и сказать: я знаю, как это работает, милорды. Не из книг. Не по описи мэтра Ольгерда. Я знаю, потому что это делала моя семья.
Тишина.
— Двадцать три тела под полом — это ужас, — говорю я. — Но ужас можно переждать. К нему привыкают. А вот когда встанет герцог д'Аргалл и скажет, что за его сестру платил его собственный отец… — Я замолкаю. — Ксаэн, они увидят там себя. Каждый.
Он смотрит на бумаги у себя на коленях.