Страница 60 из 90
Глава 34. Я её убил
Марта находит меня в конюшне на рассвете.
Я седлаю лошадь.
— Госпожа! — Она хватает меня за рукав. — Куда?!
— В Ливен. К отцу.
Марта смотрит на меня так, будто я сказала «в петлю».
— Зачем?!
— Затем, что я всё это время задавала не тот вопрос. — Я затягиваю подпругу. — Я спрашивала, как Вэйран меня получил. А надо было спрашивать, почему отец согласился.
— Так известно почему. Деньги.
— Мой отец возил мрамор для королевских усыпальниц двенадцать лет, Марта. Он был богат. — Я поворачиваюсь. — Такие люди не продают дочерей за задаток.
Марта молчит.
— Никому не везёт два года подряд, — говорю я. — Так не бывает. Это не невезение, это работа.
— Виенна, — говорит она. Впервые не «госпожа». — А если он не станет с вами говорить?
Я оглядываюсь на неё с седла.
— Станет.
— Почему вы так уверены?
— Потому что он не смотрел мне в глаза, — говорю я. — Ни в тот вечер, когда меня продал. Ни на Совете, когда мать топила меня при всех.
Я разбираю поводья.
— Мать смотрела. А он ни разу.
* * *
Дом Ливенов стоит на краю каменного квартала, у самой реки. Я подъезжаю к нему на исходе второго дня.
И останавливаюсь.
Мастерская закрыта.
Не заперта на ночь — закрыта. Ворота во двор заколочены крест-накрест, и доски успели посереть. Печь холодная: на трубе намёрзла сосулька, а такого не бывает, если печь топят хотя бы раз в неделю.
Я двенадцать лет засыпала под стук молотков в этом дворе.
Теперь тут тихо.
Занавеси задёрнуты. Из четырёх окон свет горит в одном, и это не отцовский кабинет, а комната Лисбет. Я поднимаю руку, чтобы постучать. И тут дверь открывается сама.
На пороге стоит Лисбет.
В шали поверх ночной рубашки, босая, с распущенными волосами. Она смотрит на меня и не удивляется совсем — будто ждала.
— Ты приехала, — говорит она.
— Лисбет…
— Тише. — Она хватает меня за руку и втягивает в тёмную прихожую. — Мама спит. Она пьёт на ночь настойку, она не проснётся.
Она захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной. И только теперь я вижу, какая она худая.
— Лисбет, что с домом?
— Всё продано, — говорит она. — Мастерская, каменоломня, обе артели. За долги.
— За какие долги?!
Она поднимает на меня глаза.
— Виенна, — говорит она. — Он там, наверху. Третьи сутки не выходит.
— Кто?
— Отец. Он не ест. Он сидит в мастерской и смотрит в стену. — Лисбет вцепляется в мой рукав обеими руками. — Он не разговаривает. Он только один раз сказал.
— Что сказал?
Она поднимает голову.
— «Я её убил», — говорит Лисбет.
— Он про меня?
— Про тебя. — Лисбет вытирает лицо ладонью. — Он сказал это в тот вечер, когда пришло письмо, что тебя присудили Вэйрану. Один раз сказал и с тех пор молчит.
Она смотрит на меня.
— Виенна, я думала, ты умерла. Мама сказала, что тебя повесили и что нам об этом лучше не говорить.
Меня продирает холодом.
— Когда она это сказала?
— Месяц назад.
Значит, мать вернулась с Совета и объявила дочери, что старшая сестра повешена. Мать, которая своими глазами видела метку на моей ключице.
* * *
Мастерская пристроена к дому со двора. Я иду туда по памяти, в темноте, потому что каждую половицу в этом доме знаю ногами.
Дверь не заперта.
Внутри пахнет так же, как всегда: мокрым камнем, пылью и льняным маслом. Верстак на месте. Инструмент разложен на нём ровными рядами, как отец всегда любил.
Только всё это покрыто белым слоем пыли.
Даже инструмент.
Отец сидит на низкой скамье у стены. В темноте. В одной рубахе, хотя в мастерской холодно, как на улице.
Он не оборачивается.
— Уйди, Одетта, — говорит он.
— Это не Одетта, — говорю я.
Он поворачивает голову.
Очень медленно.
Он смотрит на меня, и я вижу, что он постарел лет на десять. Щёки ввалились, борода седая, глаза красные.
Он молчит долго.
— Виенна, — говорит он наконец. — Ты снишься мне уже третью неделю.
— Я не снюсь.
— Снишься. — Он отворачивается к стене. — Уйди.
Я подхожу и сажусь на скамью рядом с ним. Он вздрагивает всем телом. Поднимает руку — медленно, как во сне, — и трогает мой рукав.
Пальцами.
И вдруг сгибается пополам, будто его ударили в живот, и издаёт такой звук, какого я не слышала от него за всю жизнь.
Он плачет долго.
Я сижу рядом и не трогаю его. Всю дорогу сюда я репетировала, что скажу человеку, который меня продал. А теперь смотрю на его трясущиеся плечи и не чувствую ничего.
— Отец, — говорю я, когда он затихает. — Мне нужно знать про долги.
Он не поднимает головы.
— Тебе-то зачем?
— Затем, что я хочу знать, за сколько меня продали, — говорю я. — И кому на самом деле.
Он выпрямляется. Вытирает лицо рукавом. Долго молчит.
— Началось с королевского подряда, — говорит он глухо. — Три года назад меня вышибли из него без объяснений. Двенадцать лет возил мрамор для усыпальниц, а тут пришёл человек из канцелярии и сказал: подряд отдан другому. Конкурент дал цену вдвое ниже.
— Вдвое?
— Вдвое. — Он поворачивается ко мне. — А мрамора такого, как мой, в королевстве нет. Только из моей каменоломни. Чтобы дать цену вдвое ниже, надо возить в убыток.
— И кому выгодно возить в убыток?
— Я спросил себя об этом, — усмехается он. — Через полгода. Когда стало поздно.
Он поднимается со скамьи. Идёт к верстаку, шарит там в темноте и достаёт из-под досок связку бумаг.
Кладёт передо мной.
— Смотри, — говорит он.
Я разворачиваю.
Долговые расписки.
Первая на восемьсот золотых — я узнаю имя, это столичный ростовщик, у которого отец брал под артель. Вторая на тысячу двести. Другой ростовщик. Третья, четвёртая, пятая.
И на каждой, внизу, стоит одна и та же приписка, сделанная позже, другими чернилами. «Долг выкуплен домом Дарген».
Я перебираю бумаги, и у меня начинают неметь пальцы.
Все.
Все долги до единого выкуплены Даргеном.
— Когда? — спрашиваю я.
— Год назад. — Отец садится обратно на скамью. — Одну за другой. За полгода он скупил всё, что я был кому-то должен.
— И что потом?
— Потом он приехал. Сам. Сел вот на этот табурет, положил бумаги на верстак и сказал: мастер Ливен, я не спешу. Платите, когда сможете.
Он замолкает.