Страница 56 из 90
Глава 32. Цена метки
Мы уезжаем из Даргена в тот же вечер. Ксаэн сажает меня в свою карету и всю дорогу едет рядом верхом, не спуская глаз с обочин. Гвардейцы идут по двое впереди и сзади.
Меня везут в Аргалл, как везут добычу, отбитую в бою. И всю дорогу я не могу расстегнуть ворот, потому что под ним, у самой ключицы, ровно и тепло горит золото, и от этого тепла у меня внутри всё дрожит.
* * *
В Аргалле нас встречают у ворот.
Все.
Марта. Курт, который уже почти не хромает. Гвардейцы. Женщины из Обители — все сорок одна, они высыпали во двор и стоят на снегу без плащей. Ниса протискивается вперёд и с разбегу обхватывает меня руками.
Она обнимает меня так, что у меня трещат рёбра, и не говорит ни слова.
— Ниса. Дышать.
— Не отпущу, — сипит она мне в плечо.
Кто-то из женщин начинает плакать. Марта громко сморкается в передник и объявляет, что ужин стынет. Я стою посреди двора, обхваченная тощими руками Нисы, и вдруг понимаю, что это первый дом в моей жизни, где мне рады.
* * *
Ночью Ксаэн приходит ко мне. Он стучит, и это само по себе странно: он никогда не стучал.
Я открываю.
Он стоит в коридоре, в рубашке, со свечой, и вид у него такой, будто он час ходил под этой дверью, прежде чем постучать.
— Можно?
Я отступаю, пропуская его. Он входит, ставит свечу на стол и оборачивается.
Мы молчим.
— Виенна, — говорит он.
И замолкает.
Я никогда не видела, чтобы он не знал, что сказать.
— Ты моя истинная, — говорит он наконец.
— Похоже на то.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Мэтр Ольгерд объяснил очень подробно. — Я сажусь на край кровати. — Никто не может нас разлучить. Ни закон, ни Совет, ни Вэйран.
— Не только.
Он подходит ближе.
— Это значит, что я чувствую тебя, — говорит он. — Всё время. Сейчас, в этой комнате, я знаю, как бьётся твоё сердце. Я знаю, что у тебя болит ключица, потому что Ольгерд сжёг тебе кожу щёлоком. Я знал, где ты, каждую минуту с той секунды, как вспыхнула метка.
Он останавливается в шаге от меня.
— И я знаю, что ты сейчас боишься.
Я поднимаю голову.
— Я не боюсь.
— Виенна.
— Хорошо, — говорю я. — Боюсь.
Он опускается передо мной на корточки, чтобы наши глаза оказались вровень.
— Чего?
— Того, что вы сейчас скажете.
Он молчит.
— Я знаю этот взгляд, — говорю я. — Так смотрят, когда собираются сказать что-то ради моего блага.
Он опускает голову.
— Три года назад, — говорит он тихо, — я стоял на пороге комнаты, где сидела моя сестра. Она смотрела в стену. Я знал, что должен что-то сделать, и не знал что. И я сказал себе: главное — не навреди ей ещё сильнее.
Он поднимает глаза.
— Она умерла через месяц.
— Ксаэн.
— Каждый, кого я подпускал близко, за это платил. — Он говорит быстро, будто боится, что не договорит. — Элиза. Отец. А теперь ты, Виенна. У тебя на шее горит золото, и весь двор знает чьё.
— И что?
— И то, что теперь бить будут не по мне. — Он выпрямляется. — По тебе. Потому что через тебя меня можно достать, а иначе нельзя.
Он отходит к окну.
— Двадцать девять человек в Совете платили Обители, — говорит он в стекло. — Пока ты была никем, они могли тебя повесить и забыть. Теперь ты истинная герцога. Теперь ты будешь при дворе, с моим именем и с моим гербом, и ты будешь говорить.
— Буду.
— И они это знают.
Он оборачивается.
— Уезжай, — говорит он.
Вот оно.
— Опять, — говорю я.
— Виенна.
— Вы это уже предлагали. Перед тем, как за мной приехала стража.
— И был прав! — Он повышает голос впервые за весь разговор. — Если бы ты уехала тогда, ты не сидела бы в тюрьме. Ты не стояла бы в белом платье перед этим…
Он замолкает.
— Договаривайте.
— Я всё равно не смог тебя защитить, — говорит он тихо. — Ни разу. Ни от Совета, ни от него. Я стоял в том зале и смотрел, как ты соглашаешься на брак с человеком, который тебя травил собаками, и я ничего не сделал.
— Вы не могли.
— Вот именно. — Он смотрит на меня. — Я никогда не могу, Виенна. Я герцог, у меня земли, титул, две сотни гвардейцев и драконья кровь, и я не могу защитить одну женщину.
Я поднимаюсь с кровати.
Подхожу к нему.
И вижу, что он не смотрит мне в глаза. Смотрит куда-то в стену за моим плечом.
— Ксаэн, — говорю я. — Посмотрите на меня.
Он смотрит.
— Кто вытащил из Даргена книгу?
Он молчит.
— Кто нашёл швы под полом? Кто уронил башню? Кто вспомнил про Уложение и разделил дела?
— Виенна…
— Меня не надо защищать, — говорю я. — Меня надо не бросать. Это очень разные вещи, и, кажется, вы никогда не видели разницы.
Он открывает рот.
Закрывает.
— Я не умею иначе, — говорит он наконец.
— Научитесь.
Он стоит и смотрит на меня. А потом — очень медленно, будто не веря себе, — поднимает руку и кладёт ладонь мне на ключицу.
Прямо на метку.
Золото под его пальцами вспыхивает так, что комнату заливает светом.
Я задыхаюсь.
Тепло идёт от его ладони, растекается по груди, по горлу, по всему телу, и это не похоже ни на что, что я знала. Это не жар и не боль. Это как будто кто-то наконец поставил на место то, что всю жизнь стояло криво.
— Виенна, — хрипло говорит Ксаэн.
Я поднимаю руки и берусь за его рубашку.
И тяну к себе.
Он целует меня, и на этот раз никто не разнимает.
Свеча на столе гаснет, и никто из нас этого не замечает. Я хватаюсь за его плечи, а он за меня, и мы оба дрожим, как двое замёрзших, которых наконец пустили к огню.
От него пахнет морозом и можжевельником. Ладони у него холодные, а под ними я горю.
— Скажи, чтобы я ушёл, — говорит он мне в губы. — Виенна. Скажи сейчас.
— Нет.
— Виенна…
— Я двадцать три года делала, как велят, — говорю я. — Хватит.
Он поднимает меня на руки.
* * *
Под утро я лежу, слушая, как он дышит. За окном ещё темно. Метка тлеет ровным золотом, и в комнате от неё светло настолько, что я вижу его лицо.
Он спит.
Впервые за всё время, что я его знаю, у него расслаблены брови. Я осторожно провожу пальцем по белому шраму на тыльной стороне его ладони — тому, который заметила в первый день у камня во дворе.
Он не просыпается.
Я лежу и думаю о том, что я счастлива, и от этой мысли мне становится страшно так, что перехватывает дыхание. Потому что вокруг ничего не кончилось.