Страница 3 из 90
Глава 3. Хозяин
Три дня меня готовят.
Это значит, что колени у меня на плитах дольше, чем у остальных, а похлёбки на дне миски. И что спать мне почти не дают: Ортрун нарочно поднимает меня среди ночи то за водой, то мыть трапезную, чтобы к приезду хозяина я держалась на ногах едва-едва.
Синяков мне не ставят. Синяк портит вид товара. Тут работают тоньше: снимают по чуть-чуть сон, тепло и еду, и человек оседает сам, без единого следа. Зато ночами у меня есть работа.
Металл нашёлся в тюфяке: ржавый прут, которым его когда-то чинили. Угли я таскаю из-под котла в рукаве, пока скребу золу. Плошку выпросила у Нисы будто бы под воду для питья.
Ночью, когда коридор затихает, я плавлю железо над огарком.
Это долго и страшно. Плошка греется медленно, воняет горелым салом, и на каждый шорох в коридоре я накрываю огонёк ладонью и замираю, считая до двадцати.
Один раз шаги останавливаются у самой двери. Я успеваю сунуть плошку под тюфяк и сесть, привалившись к стене, будто молюсь. Дверь скрипит. На пороге стоит Ортрун со свечой.
Она долго водит огоньком по келье, по моему лицу, по рукам.
— Не спится, послушница?
— Молюсь о смирении, сестра. — Голос у меня ровный. Внутри всё колотится.
Она принюхивается.
Мне кажется, вот сейчас она учует гарь, найдёт плошку, и всё кончится. Но воском и сажей от меня несёт третий день: я нарочно вожусь у котла, чтобы примелькаться.
Ортрун хмыкает и уходит.
К третьей ночи ключ готов. Кривой, шершавый, уродливый. Я пробую его в замке. Не проворачивается. Сердце ухает вниз. Я снимаю заусенец, дую на металл, пробую снова.
Щёлк.
Замок поддаётся.
Толку от него пока немного. За дверью коридор, за коридором двор, за двором стена и ворота, а у ворот всегда кто-то есть.
Мне нужен случай.
* * *
Утром третьего дня меня выводят во двор. Двор выметен, серые рясы построены вдоль стены — для картинки. Мать Агнесса в свежем облачении. Даже Ортрун стоит прямее обычного.
Ворота открываются, и въезжает он.
* * *
Вэйран
Она стоит у стены, в серой рясе, и хватает одного взгляда, чтобы понять: три дня стараний сестёр не стоили ни гроша. Худее. Бледнее. Тени под глазами. И спина прямая, подбородок вздёрнут, и смотрит она не в землю, как остальные, а прямо на меня.
Так же, как полгода назад, когда при полном приёме объявила, что скорее пойдёт ворочать глыбы в каменоломню, чем ляжет в мою постель. Я не забыл тот взгляд ни на день.
И приехал посмотреть, как он гаснет. Не сегодня, разумеется. Сегодня я хочу другого: чтобы она поняла, что торг окончен и торговали ею.
Я схожу с коня.
* * *
Он идёт ко мне через двор, и воздух густеет с каждым его шагом.
Высокий. Тёмный камзол с серебряным шитьём, тёмные волосы, тяжёлый взгляд человека, перед которым всю жизнь расступались. Сапоги у него в дорожной грязи, и он не потрудился их обтереть.
От него исходит сухой жар, как от нагретой солнцем стены. Он останавливается вплотную. Оглядывает меня сверху донизу, неспешно, как барышник кобылу.
— Леди Виенна. Похудели. Побледнели. — Уголок рта ползёт вверх. — Но спину всё ещё держите. Это мы поправим.
— Лорд Вэйран. — Голос у меня выходит ровным. — Зря гнали коней. За три дня во мне ничего не изменилось.
За спиной кто-то из сестёр охает.
Он не злится.
Хуже: он доволен.
Он поднимает руку и берёт меня за подбородок. Пальцы горячие, жёсткие, от них пахнет табаком. Он чуть приподнимает моё лицо к своему и держит — не грубо, а так, будто имеет на это полное право.
— Полгода назад ты унизила меня при трёх десятках гостей, — говорит он тихо, почти ласково. — Я мог просто стереть тебя. Разорить твоего отца дотла, а тебя выдать за первого попавшегося пьянчугу. Но это скучно.
Большой палец медленно ведёт по моей скуле.
— Я хочу увидеть день, когда ты сама опустишь глаза. Не от страха. От того, что внутри уже нечему держаться. И торопиться я не намерен.
Внутри у меня всё стынет.
Взгляда я не отвожу.
— Вы неплохо разбираетесь в лошадях и деньгах, милорд, — говорю я так же тихо. — А в камне нет. Иначе знали бы: бьёшь молотом наугад — только тупишь молот.
На миг что-то мелькает в его лице. Он не привык, что товар отвечает. А потом он улыбается — широко, с удовольствием, — и от этой улыбки мне делается хуже, чем от всей его угрозы.
— Восхитительно, — выдыхает он и отпускает мой подбородок. — Покорную дуру я бы забрал и через месяц забыл. А тебя буду разбирать медленно.
Он оборачивается к матери Агнессе. Та кланяется так низко, что едва не складывается пополам.
— Свадьба через две недели. Пришлю за ней. — Он помолчал, оглядывая двор, серые рясы, стены. — И вот что, матушка. Я желаю получить жену, которая при виде меня опускает глаза. Чего вам это будет стоить, меня не касается.
— Всё исполним, милорд, — лепечет мать Агнесса.
Он идёт к коню.
По дороге он останавливается перед строем серых ряс и оглядывает их — так же неспешно, как оглядывал меня. Женщины стоят, опустив головы. Ни одна не поднимает глаз.
— Вот, — говорит он, не оборачиваясь ко мне. — Видишь? Работа-то у них поставлена.
Он идёт дальше. Уже вставив ногу в стремя, оборачивается через плечо и находит меня взглядом.
— Виенна, — говорит он, и во дворе становится очень тихо. — Не вздумай сбежать.
Я молчу.
— Нет, ты подумай, — говорит он мягко. — Подумай хорошенько. Я даже хочу, чтобы ты попробовала.
Он садится в седло.
— Мне будет интереснее.
Ворота сходятся за его спиной.
* * *
Двор пустеет.
Серые рясы разводят по работам. Мать Агнесса стоит у ворот и смотрит им вслед, сложив руки на животе, и лицо у неё точно такое же, как было утром: ровное, спокойное, будто ничего и не произошло.
Ко мне подходит Ниса.
— Он тебя не убьёт, — шепчет она, глядя в землю. — Это же хорошо, да? Тебя купили. За тебя платят.
— Ниса.
— За меня перестали платить в прошлом году, — говорит она.
И отходит, прежде чем я успеваю ответить. Мать Агнесса медленно поворачивается ко мне. На её блёклом лице проступает что-то новое.
— Ты слышала господина, послушница. — Она кивает Ортрун. — С этой ночи — в нижнюю келью. К боковой двери.
В строю Ниса сдавленно вскрикивает. И я понимаю, куда меня переводят. К той самой двери. За которую уходят к покою.